Отец ухмыляется. Остальные гости — тоже. А Герта, подливающая вина барону д'Ож, почему-то морщится…

Это замечаю не только я — Тео фыркает, задирает подбородок и кривит губы в презрительной гримасе:

— Вот она дурища-то!

Герта — добрая. Она целых два раза дарила мне леденцы из кленового сахара. Поэтому мне становится ее жалко, и я за нее вступаюсь:

— Она просто не понимает…

Герта понимала. Гораздо больше, чем я, для которой слово «взял» означало «на руки»… И знала, что «право победителя», о котором так красиво рассуждали отец и его гости — это самое обычное насилие.

…- Как говорят в народе, чей меч, того и воля… — постукивая пальцами правой руки по подлокотнику кресла, говорит отец. — То есть чем лучше ты работаешь мечом, тем меньше тех, кто может диктовать тебе свою волю…

— И тем больше тех, кому ее диктуешь ты… — поддакивает ему Теобальд. Потом грозно хмурит брови, выдвигает вперед подбородок и басит: — Первое, что я сделаю, когда вырасту — это захвачу Норред…

— Почему именно его?

— Название нравится… — подумав, признается брат. — Вот и захвачу…

Отец приподнимает бровь и… ехидно усмехается:

— Что ж, не самая худшая причина! Ибо…

— …кто сильнее — тот и прав! — хихикает Тео… — А раз сильнее — я, значит, буду делать то, что хочу…

«Кто сильнее — тот и прав…» — думала я, прислушиваясь к происходящему во дворе. — Поэтому-то оранжевые и творят, что хотят. Прямо тут, в Вейнаре. И плевать хотят на закон, короля и заветы Вседержителя…

… Когда входная дверь начала ощутимо темнеть и обугливаться, а в узенькую щелочку под ней начали заглядывать языки пламени, вино в кувшине неожиданно закончилось.

Перевернув кувшин над кружкой и с тоской глядя на последние рубиновые капельки, срывающиеся в короткий полет, я вдруг обратила внимание, что не слышу ни криков, ни звона стали. И осенила себя знаком животворящего круга в благодарность за избавление от Бездушного.

Увы, Вседержитель смотрел не на меня, так как буквально через пару мгновений входная дверь разлетелась вдребезги, и передо мной предстал Кром Меченый собственной персоной.

Время остановилось. Я ошеломленно смотрела на слугу Бога-Отступника, залитого кровью, как забойщик скота на бойне, на иссеченный нагрудник и разодранные на бедрах штаны, а он — смотрел на меня. И улыбался! Не замечая, как бушующее в коридоре пламя лижет его волосы и превратившийся в лохмотья плащ!!!

Рука сама собой начертала отвращающий знак, и время продолжило свой бег. Раза в два быстрее, чем надо: метнувшись ко мне, Кром вцепился мне в лицо окровавленными ручищами, уставился в глаза безумным взглядом и… улыбнулся:

— Ларка, я успел!

Потом сорвал с себя плащ, набросил его мне на голову, сгреб в охапку и еле слышно выдохнул:

— Чтобы не обожгло…

«Ларка — это кто?» — запоздало подумала я. И закусила губу, чтобы удержать на месте желудок: от Меченого тошнотворно разило кровью, нечистотами, жженным волосом и чем-то еще. Ничуть не менее гадким…

… Одна из многочисленных дыр плаща оказалась напротив моего правого глаза. Я припала к ней и увидела сплошную стену из пламени, стоящую между нами и белым залом.

Нет, пламя не стояло. Оно двигалось! К нам навстречу. И в его извивах я вдруг увидела ухмыляющееся лицо Двуликого!!!

— С-с-стой… Вс-с-се равно не уйдеш-ш-шь… — зашипело оно, а потом прыгнуло ко мне. И я, зажмурившись, изо всех сил вжалась лицом в широченную грудь Бездушного…

…- Приведу лошадей… Жди… — пробормотал Кром, опустил меня на что-то твердое и выпутал из плаща.

Я криво усмехнулась, кивнула и… забыла про его существование: в паре шагов от меня, на охапке сена, сброшенной со стоящей рядом телеги, лежала девчушка лиственей двенадцати.

Разодранное платье, исцарапанные и покрытые черными пятнами бедра, бесстыже выставленная на всеобщее обозрение грудь. И мертвый, лишенный всякого намека на мысль, взгляд.

По ее щекам текли слезы, а худенькие плечи содрогались от рыданий.

— Че ревешь, дуреха? — раздраженно спросила у нее скрюченная старуха, деловито обшаривающая тела оранжевых. — Такова наша бабья доля…

Девчушка не отреагировала. Тогда старуха помянула Двуликого, подскочила к девчушке и залепила ей увесистую пощечину:

— Уймись, тебя ж просто ссильничали! А могли и убить…

— Лучше б убили…

— Тьфу на тебя, малахольная! — заверещала старуха. — Мечтать о смерти — грех!!!

«Мечтать о смерти — грех…» — повторила я. Потом покосилась на Крома, деловито седлающего лошадей, и криво усмехнулась: — «И убивать — тоже. Тогда что же мне делать?»

…«Волки опасны только зимой. Когда им не хватает еды…» — подумала я, невесть в который раз пытаясь заставить свою кобылку двигаться хоть немного быстрее. Потом посмотрела на пятна крови на одежде Меченого, едущего передо мной, и вспомнила, что хищники чуют ее запах за много перестрелов. И способны сутками преследовать слабеющую жертву.