Вечером Энн Мари хотела пройтись со мной по магазинам. Мы с ней встретились после работы, сели на метро и поехали в центр. Ей очень понравилась одна кофточка из «Гэпа», но она не могла выбрать цвет. И вот мы стоим перед зеркалом - она в розовой, я натянула голубую, и мы обе глядим на себя: дочь почти с меня ростом, и так похожа на Джимми, волосы такие же светлые, и глаза точь-в-точь, как у отца. И не знаю, то ли от того, что она так выросла, или потому что моего в ней ничего я не увидела, я вдруг ощутила, что вот-вот разревусь. Я отвернулась и начала стягивать кофточку, но Энн Мари заметила, что я плачу.

— Мам, ты чего?

— Ничего, доча.

— Ты из-за папы?

— Нет, нет, я так.

— Вот свинья.

— Энн Мари, не смей так говорить.

— А если это правда.

— Нет, не правда. Он просто… запутался.

— Ну и что? Мог бы путаться дома. Незачем уходить в этот Центр.

— Мне казалось, ты не переживаешь.

— Я и не переживаю.

— Он же любит тебя. И он по-прежнему твой папа.

— Ну да.

Она улыбнулась.

— Мам, а знаешь что?

— Что?

— Давай ты возьмешь розовую, а я голубую?

— Думаешь, мне этот цвет идет?

— Нет, но если ты возьмешь розовую, я буду брать ее у тебя поносить.

На другой день с работы я сразу отправилась к маме, потому что не заходила к ней во вторник. Конечно, я всего день у нее не была, но мне за нее неспокойно. Она так похудела. И сил у нее нет совсем. Врачи ничего не находят. Она все сдает анализы, но толку никакого. А она сама не своя. Сидит, вечерами телевизор только смотрит. А раньше гуляла с тетей Розой, в клуб ходила или в кино.

— Ты эту кофточку себе купила?

— Да.

— Цвет хороший. Тебе идет.

— А Энн Мари идет голубой.

— Вся в папу, и цвета ей те же идут.

Я смочила тряпочку полиролью и протерла верх телевизора, приподняв птичку из фарфора со сколотым крылом – давным-давно Энн Мари привезла ее из поездки куда-то с классом.

— А Джимми как поживает?

— Ничего.

— Вы с ним общаетесь?

Не оборачиваясь, я подняла с кофейного столика программу передач и журнал «Woman» и протерла его.

— Мы общаться не переставали.

— А что же вы разошлись? Он по-прежнему в Центре ночует?

— Да. Почти каждый вечер у нас бывает, видится с Энн Мари. Иногда она к нему ходит.

— Не пора ли вам помириться?

— Может, стоит спросить у Джимми?

— Я спрашиваю у тебя. Что между вами творится?

— Ничего. Я же сказала. Он сам ушел.

— Но не просто так.

— То есть?

— Ты же знаешь, Джимми на руках тебя готов носить. Он души в тебе не чает. Мы только потому и разрешили тебе с ним гулять. Тебе было всего четырнадцать. Я считала, что тебе еще рано с кем-то встречаться.

— Может, ты была права.

— И мы думали, что Джимми тебе не очень-то пара, простоват он для тебя. Мы с твоим отцом поговорили, и он сказал: запрещать не надо, иначе ты на нем зациклишься. И мы разрешили вам встречаться, но при условии, что одни вы гулять не будете, и что он будет к нам за тобой заходить, а потом провожать обратно.

Я улыбнулась:

— Помню. Джимми говорил: «Будто с принцессой Дианой встречаешься».

— А потом, через несколько недель, когда вы ушли, твой отец повернулся ко мне и сказал: «Пэт, за дочку нам нечего беспокоиться». А я спрашиваю: «Почему?» А он говорит: «Патрисия, этот парень боготворит нашу Элизабет. Он ее ни за что не обидит».

— Так и сказал?

— Он правду сказал.

Я подошла к дивану и принялась взбивать подушки и расправлять их.

— Так что пора вам помириться.

— Тогда сообщи об этом Джимми. Или его несчастным ламам – ему же никто другой не указ.

— К черту лам.

— Вряд ли они в черта верят.

— Ламы тут ни при чем. Если попросишь его вернуться, он вернется. Я знаю Джимми.

— Да ну? Только меня ты не очень-то знаешь, если думаешь, что я встану перед ним на коленочки – извините, он сам ушел.

— Тебя я знаю очень хорошо. Упрямая ты с детства. А он, добрая душа, всегда тебе уступал. Попроси – и все. Тебе только гордость мешает. Кому-то нужно сделать первый шаг.

— От меня не дождетесь, это точно.

Уходя, я едва не хлопнула дверью. Меня трясло. Я не могла поверить, что мама против меня, на его стороне. Она же не знает, что происходит – даже понятия не имеет, что значит жить вместе с Джимми.

Мамин дом от нашего в двух шагах, но я не могла в таком состоянии идти домой к Энн Мари, мне надо было успокоиться, и я зашла в ближайшее кафе. Села за столик и заказала чашку кофе – тут подают старое доброе итальянское кофе с пенкой, без изощрений, как на Байерс-Роуд. Я зажгла спичку, прикурила. Правда, надо бросать. Глупо так получилось - я столько лет не курила, пока с этими нашими дрязгами опять не втянулась. Пепел мерцал на кончике сигареты, и дым, дразня, щекотал ноздри. Беда только в том, что бросать не хочется. Может, ограничиться одной сигаретой в день, или даже меньше – и вреда большого не будет. И тут я поняла, почему так сердита на маму. Она сказала, что я упрямая, не желаю сделать первый шаг. Что Джимми вернется, если я его попрошу. И, может, она права. Но, положа руку на сердце, я вовсе не хочу, чтобы он вернулся.