Стихи
вернуться

Верхарн Эмиль
Шрифт:

Перевод Г. Шенгели

Тот, кто дает дурные советы

Вдоль по дорогам, меж дюн и болот, Рыщет и свищет Тот, кто дурные советы дает. Ездит в двуколке зеленого цвета, Ездит по хляби, где тонет сапог, И сумасшедшая ждет его где-то На перекрестках размокших дорог. Делая дело свое втихомолку, Он оставляет ей лошадь, двуколку… Лошадь пасется, а ливень молотит Ржавую воду в соседнем болоте… Тучи висят, как сырые лохмотья. В каждой деревне, как вечер придет, Ждут, что появится бог весть откуда Тот, кто дурные советы дает. С гнусной ухмылкой, со взглядом косящим Ходит, он, бродит по фермам пропащим, Где поселилась лихая беда, Где безысходна нужда. Стукнет в ворота неведомый кто-то… Кто это — друг или враг? Он тут как тут, когда бледный хозяин Смотрит в тоске, нищетою измаян, На помертвелый очаг. Стерто лицо, и одежда — дрянцо… Он достает из кармана Баночки, банки, флаконы и склянки С ядами, зельями, с пакостью разной. Гаденький, сморщенный и безобразный, Вроде крестьянин, а все ж — не поймешь: Скользкой повадкой он очень похож На шарлатана. Тихо гнусавит свои заклинанья, Словно читает святое писанье. Шепотом сладким, назойливо страстным, Он подстрекает к поступкам опасным. Тех, чья земля — лишь коряги да кочки, Он соблазняет поодиночке; Хочет втереться в доверье, проныра, К людям, которым, когда им не спится, Мнится, что пялит пустые глазницы Смерть из просторов зловещего мира. Если заложен твой дом или продан, Крысами и нищетою изглодан, Лампа погасла и выхода нет, — Он подает тебе мудрый совет: Дескать, не худо бы броситься с ходу В омут, в стоячую, липкую воду; Выбрав местечко, где топь глубока, Плюхнуться на своего двойника! А стариков, чья бессильная плоть Вяло висит на скелете, Словно лоскут, что терзают и рвут Ветры в течение десятилетий, Не устает он шпынять и колоть: Тех — сыновьями, а тех — дочерьми, Что оставляют отца за дверьми, Как ты их в детстве ни холь, ни корми… Девушек он уговаривать мастер К пропасти сделать последний шажок. В сердце девчонки, чей взгляд — как ожог, Он распаляет порочные страсти. Ум ее бедный он держит в плену, Яд обещаний вливая ей в ухо. Хочет он, подлый, чтоб самка и шлюха В ней задушили и мать и жену. Чтобы была она только товаром, Мертвая — словно на старом погосте Камни да кости. Он присоветовал ростовщикам Соки сосать из несчастного края, Все разъедая, как опухоль злая, Все прибирая к рукам. Он им советы дает по дешевке, Учит их гнусной паучьей сноровке Стискивать жертву, попавшую в сеть, Им, превращающим в золото хлам, Льстит он, твердя, что самим королям Власти подобной вовек не иметь. Он хоть кого доведет до греха. Часто случается под воскресенье — Пламя охватит селенье: Красного кто-то пустил петуха! Сжечь все дотла! Когда колокола Спят и, бесстрастна, нема и глуха, Смотрит лишь ночь на людские дела, Он выбирает гумно иль сарай: Здесь поджигай! Ставит он метки, проворный и юркий, На штукатурке. Всех окропляет и ядом и желчью, В души вселяет он ненависть волчью. Мерзко хихикая: «Всем насолю!» Он отвращение к жизни внушает И на свиданье прийти приглашает К старой-осине: «Припас я петлю… Дерном я холмик потом устелю…» Так он блуждает по жалким и голым Призрачным селам; По деревням, где встречают дрожа Дни платежа; Проклятый всеми и всеми хулимый, Но неизбывный и неистребимый — С клячей, с двуколкой, с безумною нищей, Что его ждет там, где по голенище В хляби сапог утопает, где хлесткий Ветер беснуется на перекрестке.

Перевод В. Шора

Песня безумного

Я тот, чьи прорицанья страшны, Как рев набата с башни. Три савана, снегов белей, Среди полей Прошли походкою людей. И каждый факел нес горящий, И косу, и топор блестящий. Но глаз увидел только мой, Что над землей Пылают небеса бедой. Осуждены и всходы и поля, — Напрасны слезы и мольбы, — Грядет Пора, когда себе зобы Добычей воронье набьет. Я тот, чьи прорицанья страшны, Как рев набата с башни. Плоды в садах гниют и распухают; Побеги на ветвях, Обугливаясь, отмирают; Трава горит, и в закромах Ростки пускает семя; Все лживо: солнце, тучи, время. Отравлены равнины, и над ними Закат, в огне и серном дыме, Махает крыльями своими. Под тихий свод церквей Походкою людей, Сплоченных волею одною, Входили саваны чредою, И все, кто в храме был, Не находя в молитве сил, Бежали прочь, потупив взор. Но только в голове моей С тех пор Всегда звучат, гремят раскаты Безумно бьющего набата. Я тот, чьи прорицанья страшны, Как рев набата с башни. Напрасно станут лбы и руки Стучаться в грудь судьбы, продля Еще на много лет борьбу и муки. Пощады нет у ней: Осуждены и всходы и поля. Кто скажет мне, когда они умрут? А вдруг воскреснет день, когда, Как в прежние года, Под светлым небом будет хлеб наградой За древний труд? Но забегать вперед не надо. И мимо саваны проходят, Снегов белей, И говорят в тиши полей Друг с другом языком людей.

Перевод Ю. Корнеева

Нищие

Когда руками зимних дней Поля, селенья, пашни сжаты, Среди бескрайности полей, Бессильной яростью объяты, На сумасшедших нищие похожи. Отяжелев от сырости ночной, Шагают колеей пустынной, Их сухари в воде размокли дождевой, На шляпах грязь, как сажи слой, Как своды, сгорблены их спины, Движенья скованы тоской. Их полдень застает во рвах, Покрытых желтою листвою; Они устали прятать страх, Стоять с протянутой рукою, — И вот, когда полей просторы Оденет сумрак забытья. Они внезапно, точно воры, Встают у сонного жилья. На сумасшедших нищие похожи. Идут, идут в немую даль, В глазах угрюмых и голодных Все та же тусклая печаль — Уныние равнин бесплодных. Весною, вдоль зеленой нивы, В лохмотьях, тягостно, лениво Они плелись, и птиц пугал Сведенных челюстей оскал; А вот теперь, Когда декабрь, как зверь, Кусает вереск, рвет кусты И в дикой злости Покойников тревожит на погосте, Застыли нищие во власти немоты На паперти, от грязи черной, Угрюмо, мрачно и упорно Застыли, как кресты. На сумасшедших нищие похожи. Ярмо невзгод им спины гнет, На шляпах грязь, как сажи слой, Их на распутьях ветер ждет И дождевой поит водой. Они покоя не находят, Уходят и опять приходят, И день и ночь тревожно бродят По всем дорогам и путям. Судьбой отмечены навеки, Слепцы, глухие и калеки, Стучат их палки в такт шагам, Как звон унылый, похоронный, Как голос нищеты бессонной. Чужою жалостью заклеймены, Своим измучены уделом, Они измождены, истощены Душой и телом До предела. Когда, похожие на жителей могил, Иссохшие, голодные, без сил, Они, оглядываясь на малейший шорох, Спешат укрыться, в темных норах, Как звери, страхом обуяны, — Отчаянье, древней, чем океаны, Глядит из их открытых глаз, В которых свет почти погас. И те, кто в предрассветной мгле Приходит их предать земле, Звенящей в кандалах мороза, Боятся их окостенелых лиц, Где вечная угроза Сверкает из-под сомкнутых ресниц.

Перевод Ф. Венцель

Песня безумного

Во тьму могил, упав лицом на землю, Напрасно не кричи: Никто из тех, кто в них почил, Твоим стенаньям горестным не внемлет. Мертвы, мертвы они, И там, где некогда их плуг возделал поле, Теперь везде лишь мертвецы одни Гниют и тлеют, и не встанут боле Они. В те дни, Когда над городом царили села, Под игом рабства долу Склоняли все покорно лбы и спины, Не зная, что года придут, Когда закат сожмут Руками мощными и злобными машины. Во тьму могил, упав лицом на землю Напрасно не кричи: Все те, кто в них когда-то опочил, Давно мертвы, и напитали землю Они.

Перевод Ю. Корнеева

Мор

Смерть себе спросила крови Здесь, в трактире «Трех гробов» Смерть уходит, на прилавке Бросив черный золотой. Кто попросит о прибавке? «Вам на траур и на свечи!» — Вышла, бросив золотой. Смерть пошла, качая свечи, Тихим шагом старика Поискать духовника. Вот кюре понес причастье, Рядом — мальчик со звонком — Слишком поздно! — В дом, Где уже царит несчастье, Где уже закрыты окна. Смерть себе спросила крови И теперь пьяна! «Матушка Смерть! Пощади, пощади! Пей свой стакан не до дна! Матушка Смерть! Погляди, погляди! Наша мольба на ладонке видна! Матери мы, деревенские тетки, Как бесконечные четки, Тянемся мы, без надежд бормоча, В рваных платках, костылями стуча. И отражаются в старческом взоре Годы и горе. Мы — снедь для могильных червей, Цель для косы твоей!» Полно вам, старухи! Смерть— пьяна. Капли крови, как вина, Ей забрызгали колет, Покрывающий скелет. Пьяные на просьбы глухи. Голова ее качается, На плечах как шар катается. Даром денег Смерть не бросит, Что-нибудь за деньги спросит Здесь, в трактире «Трех гробов», С бедняков. «Матушка Смерть! Это мы, ветераны (Много нас, много! Болят наши раны!), Черные пни на просеке лесной, Где ты гуляла когда-то с войной! Знаем друг друга мы. В дыме и гуле Ты нам была и видна и слышна: Ты перед нами несла знамена, Ядра катала и сыпала пули. Гордая, строгая, виделась ты На кругозоре гудящей мечты, Быстро вставала на бой барабанов, Первая в битву бросалась вперед… Матушка Смерть! Наша слава! Оплот! Выслушай нас, стариков ветеранов: Нас огляди, сыновей не губя, — Где малышам постоять за себя!» Полно вам болтать без толку! Разойдитесь втихомолку! Что ей старый ваш костыль! Смерть пьяна; сидит, качается, Голова ее катается. Как в дорожных рвах бутыль. Ей катать бы бочки крови По полям зеленой нови! Посидев у вас в трактире, Погулять желает в мире, Посреди людских племен, Под случайностью знамен! «Матушка Смерть! Это я, богородица Видишь, в короне своей золотой Я на коленях стою пред тобой. Я из часовни, с горы, богородица. Вышла тебя попросить за село. Тысячи лет уж прошло, Как в мою душу скорбящую, Перед крестом предстоящую, Горе, как меч беспощадный, вошло. Матушка Смерть, это я, богородица. Жителям здешним дала я обет Их защищать в дни несчастья и бед… Вот и тебя умолять мне приходится…» Матерь божья! И на слове Благодарны мы тебе. Только Смерть — как не в себе, Снова хочет крови! В отуманенном сознанье У нее одно желанье… Смерть пьяна! Тихих просьб она не слышит! Надоели ей Руки матерей! Смерть пьяна и злобой дышит. Злость ее несется вскачь, Словно мяч, Через мост, Из деревни на погост. «Смерть! Это я, Иисус и твой царь! Создал я сам тебя, древнюю, встарь, Чтоб исполнялся закон Вещей и времен. Мои пригвожденные руки Благословили последние муки. Смерть! Я был мертв и воскрес. Я — манна с небес. На землю сошел я смиренно Вернуть заблудших овец. Я — твой царь и отец, Я — мир вселенной!» Череп к огню наклоня, Смерть сидит у огня, Пьет за стаканом стакан и качается, Полузакрыв глаза, Улыбается. У господа — гром, а у Смерти — коса! Хочет кто пить, так садись перед ней — Всех угостит из бутылки своей, Сколько вздумаешь пей, Лишь не проси за детей, за внучат! Каждый пьет на свой лад. И Смерть пила, пила, пила; Христос ушел — она не встала, Подобной дерзостью немало Смущая жителей села. Но дни и дни, опять и вновь (Как будто позабыв о мире), Сидела Смерть у них в трактире И в долг пила без счета кровь. Потом, однажды утром, встала, Худую клячу оседлала; Ей на спину мешок взвалив, Поехала в раздолье нив. И к ней из каждой деревушки Спешили матери-старушки, Несли ей хлеба и вина, Чтоб здесь не зажилась она; Несли ей хлеба и свинины, Большие с грушами корзины, А дети роем — весь приход — Несли ей мед. Смерть странствовала много, много, По всем дорогам, Уже без гнева и не строго Оглядывая всех: она Была пьяна. На ней был рыжий плащ убогий С блестящей пряжкой на отлет, И с перьями колпак двурогий, И сапоги, как для болот. Ее заезженная кляча, По грязным рытвинам маяча, Тащилась медленно вперед. И толпы шли за ней в тревоге, Следя, как медлит на дороге Хмельной и дремлющий костяк, Ведущий к далям без зазренья Свой темный ужас. Но не всяк Мог слышать терпкий запах тленья И видеть, как под платьем ей Впивался, в сердце рой червей.

Перевод В. Брюсова

Исход

Взяв кошек, взяв худых собак, — Бог весть куда, за шагом шаг,— Во тьму по выбитой дороге Народ из этих мест спешит, Туманом пьян, бурьяном сыт. Народ, как скопище бродяг, Сегодня видит пред собой Лишь бесконечность выбитой дороги. У каждого на жерди белой Платок с каемкой голубой, Узлом завязанный платок, — Рука устала, онемела,— У каждого большой платок, А в нем — надежды лоскуток. Народ из этих мест бредет Дорогой в никуда, вперед. Стоит харчевня на пути; Сегодня к ней не подойти: Под сводом крыши водят мыши И крысы хоровод. Харчевню лихорадка бьет. Прогнили балки потолка, Крыльцо и стены плесень съела, И на ветру окостенела Ослизлой вывески рука. Народ здесь робок и пуглив: Крестом несчастье осенив, Идет он в путь, дрожа. Его душа давно остыла: В ней головни чадят уныло, Кресты из головней. В бескрайней тишине на выбитой дороге Колоколов далекий отголосок Все громче, все слышней: То кличут одинокие мадонны, Как птицы позабытые, — печально И монотонно. Народ здесь робок и пуглив: Ведь нет ни свечек, ни сердечек Пред статуями возле нив; Лишь иногда в немые ниши — Все реже, медленней и тише — Ложатся-розы и венки. Народ из этих мест боится мглы полей, И мертвой птицы у дверей, И в озере луны двурогой… Народ из этих мест пугается людей! Народ из этих мест топорен, Тяжеловесен, не проворен И волей слаб, хотя упрям. Живет он мелочно и скупо И пересчитывает тупо Свою нужду по медякам. Как четки, протянулись годы; От непогоды гибли всходы; Под яростным нажимом рук Пахал одни лишь камни плуг; Народ зубами и ногтями на клочья землю рвал. Взяв кошек, взяв худых собак, Взяв птиц, нахохлившихся в клетках, С нуждой соразмеряя шаг, Чтоб рыться, не кривясь, в объедках, Покинув кров и край родной, Усталой, медленной толпой Народ из этих мест бредет Дорогой в никуда, во тьму, вперед. Визжит и воет, ковыляя, Держась за юбки матерей, Орава грязная детей; Не отрываясь и моргая, Глядят беззвучно старики На свой клочок земли любимой, Которую глодали зимы, И засухи, и сорняки; Шагают парни по дороге, Как плети руки, тяжки ноги, Нет мужества и даже нет Порыва к счастью давних лет, Нет сил, чтобы ускорить шаг, И сжать себя в тугой кулак, И выпрямиться для борьбы С угрюмой яростью судьбы. Полей и пажитей народ Сполна узнал несчастья гнет. Под градом, ливнем, снегопадом Тележки катятся вперед, Размазывая день-деньской Хребет разбитой мостовой. Одни — как хрупкие скелеты; На их оглоблях амулеты Дрожат и дребезжат; Другие жалобно визжат, Как заржавелых ведер дужки; На третьих — фонари и побрякушки; Четвертые же длинноносы, Как древние суда, а их колеса, Где знаки зодиака уцелели, Как будто целый мир везут к незримой цели. За шагом шаг колеблют свой костяк Усталые, больные клячи; Возница вертится и чуть не плачет, Похож на мельницу, которую с ума Свела ночная тьма, — Потом он наудачу Швыряет камнем в небо, где маячит, Как туча, воронье судьбы незрячей. Народ из этих мест Несчастен — и несет свой крест. По глине, по пескам, минуя реки, рощи, Замучены, понуры, тощи, Бредут стада. Их тоже вывела бог весть куда Тугая плеть неурожая. О камни спотыкаются бараны, Быки ревут — к ним смерть плывет через туманы, — Коровы тащатся, водянкой налитые, Соски их вялы, как мешки пустые, К бокам ослов, изъеденных паршою, Раскинув руки, смерть приникла головою. Из этих мест народ и скот Бредет дорогой старой, Которая в ночи ведет Вокруг земного шара. Бредет народ со всех сторон Сквозь сумрак судеб и времен. Вдоль нив, лугов, селений нищих, Спокойно спит лишь на кладбищах, Спускается из лога в лог По петлям траурных дорог, Зимою, осенью, весной, Не ведающей сна толпой, Из никуда и в никуда. А между тем вдали, Где дымный небосвод спустился до земли, Там, величавый как Фавор [13] , Днем серый, вечером багровый как костер, Далеко щупальца присоски простирая, Людей равнин маня и опьяняя, Одетый в мрамор, в гипс, и в сталь, и в копоть, и в мазут, — Встал город-спрут.

13

Фавор — гора в Палестине, на которой, по евангельской легенде, Иисус Христос явился своим ученикам «преображенным» — в виде божества.

Перевод Э. Линецкой

Из книги «Города-спруты»

(1896)

Равнина

Равнину мрак объял: овины, нивы И фермы с остовом изъеденных стропил; Равнину мрак объял, она давно без сил; Равнину мертвую ест город молчаливо. Огромною преступною рукой Машины исполинской и проклятой Хлеба евангельские смяты, И смолк испуганно задумчивый оратай, В ком отражался мир небесный и покой. Ветрам дорогу преградя, Их загрязнили дым и клочья сажи; И солнце бедное почти не кажет Свой лик, истертый струями дождя. Где прежде в золоте вечернем небосвода Сады и светлые дома лепились вкруг, — Там простирается на север и на юг Бескрайность черная — прямоугольные заводы. Там чудище огромное, тупое Гудит за каменной стеной, Размеренно хрипит котел ночной, И скачут жернова, визжа и воя; Земля бурлит, как будто бродят дрожжи; Охвачен труд преступной дрожью; Канава смрадная к реке течет Мохнатой тиной нечистот; Стволы, живьем ободранные, в муке Заламывают руки, С которых, словно кровь, струится сок; Крапива и бурьян впиваются в песок И в мерзость без конца копящихся отбросов; А вдоль угрюмых рвов, вдоль путевых откосов Железо ржавое, замасленный цемент Вздымают в сумерках гниенью монумент. Под тяжкой кровлею, что давит и грохочет, И дни и ночи Вдали от солнца, в духоте Томятся люди в страдной маяте: Обрывки жизней на зубцах металла, Обрывки тел в решетках западни, Этаж за этажом, от зала к залу Одним кружением охвачены они. Их тусклые глаза — глаза машины, Их головы гнетет она, их спины; Их пальцы гибкие, которые спешат, Стальными пальцами умножены стократ, Стираются так скоро от напора Предметов жадных, плотоядных, Что оставляют постоянно След ярости на них, кровавый и багряный. О, прежний мирный труд на ниве золотой, В дни августа среди колосьев хлеба, И руки светлые над гордой головой, Простертые к простору неба, — Туда, где горизонт налился тишиной! О, час полуденный, спокойный и невинный, Для отдыха сплетавший тень Среди ветвей, чью лиственную сень Качали ветерки над солнечной равниной! Как будто пышный сад, раскинулась она, Безумная от птиц, что гимны распевали, Высоко залетев в заоблачные дали, Откуда песня их была едва слышна. Теперь все кончено, и не воспрянуть нивам Равнину мрак объял, она без сил: Развалин прах ее покрыл Размеренным приливом и отливом. Повсюду черные ограды, шлак, руда, Да высятся скелетами овины, И рассекли на половины Деревню дряхлую стальные поезда. И вещий глас мадонн в лесах исчез, Среди деревьев замерший устало; И ветхие святые с пьедестала Упали в кладези чудес. И все вокруг, как полые могилы, Дотла расхищено, осквернено вконец, И жалуется все, как брошенный мертвец, Под вереском сырым рыдающий уныло. Увы! Все кончено! Равнина умерла! Зияют мертвых ферм раскрытые ворота. Увы! Равнины нет: предсмертною икотой В последний раз хрипят церквей колокола.

Перевод Ю. Левина

Статуя полководца

У скотобоен и казарм Встает он, грозовой и красный, Как молнией сверкая саблей ясной. Лик медный, золотые — шлем, султан; Всегда перед собой он видит битву, пьян Непреходящей, дивной славы бредом. Безумный взлет, исполненный огня, Стремит вперед его коня — К победам. Как пламя пролетает он, Охватывая небосклон; Его боится мир и прославляет. Он за собой влечет, сливая их в мечте, Народ свой, бога, воинов безумных; И даже сонмы звезд бесшумных Плывут ему вослед; и те, Кто на него встает с грозой проклятий, Глядят, застыв, на пламенные рати, Чей вихрь зрачки их напоил. Он весь — расчет и весь — взрыв буйных сил; И двери гордости его несокрушимой Железной волею хранимы. Он верит лишь в себя, все остальное — прах! Плач, стоны, пиршества из пламени и крови, Что непрерывно тянутся в веках. Он — словно гордой смерти изваянье, Что жизнь горящую, из золота и гроз, Вдруг завершает, как завоеванье. Он ни о чем, что сделал, не скорбит; Лишь годы мчатся слишком скоро, И на земле огромной нет простора. Он — божество и бич; И ветер, вкруг чела его легко летящий, Касался лба богов с их молнией гремящей. Он знает: он — гроза, и свой он знает жребий: Упасть внезапно, рухнуть как скала, Когда его звезда, безумна и светла, Кристалл багряный, раздробится в небе. У скотобоен и казарм Встает он, грозовой и красный, Как молнией сверкая саблей ясной