Стихи
вернуться

Верхарн Эмиль
Шрифт:

Старинные мастера

В столовой, где сквозь дым ряды окороков, Колбасы бурые, и медные селедки, И гроздья рябчиков, и гроздья индюков, И жирных каплунов чудовищные четки, Алея, с черного свисают потолка, А на столе, дымясь, лежат жаркого горы И кровь и сок текут из каждого куска, — Сгрудились, чавкая и грохоча, обжоры. Дюссар, и Бракенбург, и Тенирс, и Крассбек, И сам пьянчуга Стен [2] сошлись крикливым клиром, Жилеты расстегнув, сияя глянцем век; Рты хохотом полны, полны желудки жиром. Подруги их, кругля свою тугую грудь Под снежной белизной холщового корсажа, Вина им тонкого спешат в стакан плеснуть, — И золотых лучей в вине змеится пряжа, На животы кастрюль огня кидая вязь. Царицы-женщины на всех пирах блистали, Где их любовники, ругнуться не боясь, Как сброд на сходбищах в былые дни, гуляли. С висками потными, с тяжелым языком, Икотой жирною сопровождая песни, Мужчины ссорились и тяжким кулаком Старались недруга ударить полновесней, А женщины, цветя румянцем на щеках, Напевы звонкие с глотками чередуя, Плясали бешено, — стекло тряслось в пазах, — Телами грузными сшибались, поцелуя Дарили влажный жар, как предвещанье ласк, И падали в поту, полны изнеможенья. Из оловянных блюд, что издавали лязг, Когда их ставили, клубились испаренья; Подливка жирная дымилась, и в соку Кусками плавало чуть розовое сало, Будя в наевшихся голодную тоску. На кухне второпях струя воды смывала Остатки пиршества с опустошенных блюд. Соль искрится. Блестят тарелки расписные. Набиты поставцы и кладовые. Ждут, — Касаясь котелков, где булькают жаркие, — Цедилки, дуршлаги, шпигалки, ендовы, Кувшины, ситечки, баклаги, сковородки. Два глиняных божка, две пьяных головы, Показывая пуп, к стаканам клонят глотки,— И всюду, на любом рельефе, здесь и там, — На петлях и крюках, на бронзовой оковке Комодов, на пестах, на кубках, по стенам, Сквозь дыры мелкие на черпаке шумовки, — Везде — смягчением и суетой луча Мерцают искорки, дробятся капли света, Которым зев печи, — где, жарясь и скворча, Тройная цепь цыплят на алый вертел вздета, — Обрызгивает пир, веселый и хмельной, Кермессы [3] царственной тяжелое убранство. Днем, ночью, от зари и до зари другой, Они, те мастера, живут во власти пьянства. И шутка жирная вполне уместна там, И пенится она, тяжка и непристойна, Корсаж распахнутый подставив всем глазам, Тряся от хохота шарами груди дойной. Вот Тенирс, как колпак, корзину нацепил, Колотит Бракенбург по крышке оловянной. Другие по котлам стучат что стало сил, А прочие кричат и пляшут неустанно Меж тех, кто спит уже с ногами на скамье. Кто старше — до еды всех молодых жаднее, Всех крепче головой и яростней в питье. Одни остатки пьют, вытягивая шеи, Носы их лоснятся, блуждая в недрах блюд; Другие с хохотом в рожки и дудки дуют, Когда порой смычки и струны устают, — И звуки хриплые по комнате бушуют. Блюют в углах. Уже гурьба грудных детей Ревет, прося еды, исходит криком жадным, И матери, блестя росою меж грудей, Их кормят, бережно прижав к соскам громадным. По горло сыты все — от малых до больших; Пес обжирается направо, кот — налево… Неистовство страстей, бесстыдных и нагих, Разгул безумный тел, пир живота и зева! И здесь же мастера, пьянчуги, едоки, Насквозь правдивые и чуждые жеманства, Крепили весело фламандские станки, Творя Прекрасное от пьянства и до пьянства.

2

Дюссар, и Бракенбург, и Тенирс, и Крассбек, и… Стен… — фламандские художники XVII в., реалистически изображавшие жизнь и быт горожан Фландрии.

3

Кермесса — престольный праздник, сопровождавшийся играми, танцами, балаганными представлениями и т. п.

Перевод Г. Шенгели

Като

Слюну с могучих морд коровьих отерев, Перекидав навоз и освежив подстилку, В рассветном сумраке дверь хлева отперев И подобрав платок, сползающий к затылку, Засунув грабли в ларь и подоткнув подол, Като, дородная и дюжая девица, Садится на скамью. Скрипит дощатый пол, А в полутьме фонарь мигает и дымится. Ступни в больших сабо. Подойник между ног. Передник кожаный стоит на ней бронею. Шары-колени врозь. И розовый сосок Она шершавою хватает пятернею. Струя тугая бьет, и пузыри кипят, И ноздри скотницы вдыхают запах вкусный Парного молока — как белый аромат, Которым нас весной дурманит ландыш грустный И, приходя сюда три раза в день, она Лениво думает о будничной работе, О парне-мельнике и о ночах без сна, О буйных празднествах неутолимой плоти. А парень ей под стать: в руках подковы мнет; В возне любовной с ней он неизменно пылок; Таскает он кули. А как она придет — Он жирный поцелуй влепляет ей в затылок. Но держит здесь ее коровьих крупов строй. Коровам нет числа: их десять, двадцать, тридцать… Стоят они, застыв, хвостом взмахнут порой, Чтоб от докучных мух на миг освободиться. Чисты ль животные? Лоснится шерсть всегда. Откормлены ль? Мяса мощны у них на диво. От их дыхания бурлит в ведре вода; Кой-где от их рогов стоят заборы криво. Желудков и кишок вместительных рабы — Всегда они жуют, ни голодны ни сыты, Муку иль желуди, морковь или бобы, Сопят, довольные, и тычутся в корыта. Иль пристально глядят, как пухлая рука Проворно полнит таз нарубленной ботвою, Иль устремляют взор на щели чердака, Где сено всклоченной их дразнит бородою. Из глины, смешанной со щебнем, слеплен хлев; А крыша чуть сидит на скошенных стропилах; Солома ветхая, изрядно подопрев, От ливня сильного укрыть уже не в силах. Гнетет животных зной, безжалостен, суров; Порой полуденной стоят в поту Коровы, А в предвечерний час на мрамор их задов Ложится, как рубец, заката луч багровый. Как в топке угольной, в хлеву пылает жар; От мест, належанных в подстилке животами, И от навозных куч исходит душный пар, И мухи сизые жужжат везде роями. От глаз хозяина и бога вдалеке — Ни фермер, ни кюре в хлеву не станут рыскать Тут с парнем прячется Като на чердаке, И может вдоволь он и мять ее и тискать, Когда скотина спит, хлев заперт на засов, И больше не слыхать протяжного мычанья, — И только чавканье проснувшихся коров Тревожит полноту огромного молчанья.

Перевод В. Шора

Воскресное утро

О, пробужденье на заре в янтарном свете! Веселая игра теней, и тростники, И золотых стрекоз полеты вдоль реки, И мост, и солнца блик на белом парапете! Конюшни, светлый луг, распахнутые клети, Где кормят поросят; уже несут горшки, В кормушки пойло льют. Дерутся кабанки И руки скотницы румяный луч отметил. О, пробужденье быстрое! Уже вдали Крахмальные чепцы и блузы потекли, Как овцы, — в городок, где церковка белеет. А вишни шпанские и яблоки алеют Там, над оградами, сверкая поутру, И мокрое белье взлетает на ветру.

Перевод Е. Полонской

Крытый ток

Широко разлеглась вдали громада тока. Там стены толстые сияли белизной, А кров из камыша с соломой — навесной И с одного уже осыпавшийся бока. Обвился старый плющ вокруг него высоко. На крыше голубей гостит залетный рой. Две скирды высятся твердынею двойной По сторонам ворот, распахнутых широко. Летел оттуда гул, как бы от взмаха крыл, И прерывался он ударом молотил, — Так слышен шаг солдат под грохот барабанный. Звук падал и взмывал. Казалось по ночам, Что сердце мощное всей фермы бьется там, Баюкая поля той песней непрестанной.

Перевод Е. Полонской

Плодовые сады

Здесь пели иволги, дрозда звучал напев, Деревья старые, встав двадцатью рядами, Подъяли ветви ввысь, этаж за этажами, С апрельским солнышком опять помолодев. Побеги, чувствуя живительный нагрев, Как будто клейкими покрылись леденцами, И пчелы медленно летали над цветами; Коровы по траве брели, отяжелев. Ложилась поутру, в лучах зари сверкая, На яблони роса пахучая, густая, Полдневный зной листву в дремоту погружал, А к вечеру, когда пылало солнце в тучах, Лучи блестели так среди ветвей могучих, Как будто бы огонь по хворосту бежал.

Перевод Е. Полонской

Нищие

Их спины нищета лохмотьями одела Они в осенний день из нор своих ушли И побрели меж сел по ниве опустелой, Где буки вдоль дорог алеют издали. В полях уже давно безмолвие царило, Готовился покрыть их одеялом снег, Лишь длился в темноте, холодной и унылой, Огромных мельничных белесых крыл разбег. Шагали нищие с сумою за плечами, Обшаривая рвы и мусор за домами, На фермы заходя и требуя еды, И дальше шли опять, ища своей звезды, По рощам и полям, как будто псы, слоняясь, Порой крестясь, порой неистово ругаясь.

Перевод Е. Полонской

Хлебопечение

Служанки белый хлеб готовят к воскресенью, Все лучшее у них — мука и молоко… Их локти голые в стремительном движенье, И каплет пот в квашню — работать нелегко. От спешки их тела как будто бы дымятся, Вздымается волной в тугом корсаже грудь… И теста рыхлый ком их кулаки стремятся В упругие, как грудь, шары хлебов свернуть. В пекарне углей блеск, багровый и угарный… Служанки, на доске шары сложив попарно, Швыряют в пасть печей плоть мягкую хлебов. А языки огня, стараясь ввысь пробиться, Как свора страшная огромных рыжих псов, Рычат и рвутся к ним, чтоб в щеки злобно впиться.

Перевод Б. Томашевского

Шпалеры

Во всю длину шпалер тянулся веток ряд. На них зажглись плодов пунцовые уборы, Подобные шарам, что в сумерки манят На сельских ярмарках завистливые взоры. И двадцать долгих лет, хотя стегал их град, Хотя мороз кусал в предутреннюю пору, Цепляясь что есть сил за выступы оград, Они вздымались вверх, все выше, выше в гору. Теперь их пышный рост всю стену обволок. Свисают с выступов и яблоки и груши, Блестя округлостью румяных сочных щек. Пускает ствол смолу из трещинок-отдушин, А корни жадные поит внизу ручей, И листья — как гурьба веселых снегирей.