Стихи
вернуться

Верхарн Эмиль
Шрифт:

Перевод Валентина Дмитриева

Старые дома

Дома у стен дворца, близ городского вала. Укрыты в ваших тайниках Богатства в крепких сундуках, Что жадно, по грошам, провинция собрала. Личины львиные над ручкою дверной Глядят, оскалены и дики. Решеток вздыбленные пики На окнах сумрачных, как копьеносцев строй. Дат золоченых вязь искрится и сверкает, И, медленно вступая в дом, Хозяин кованым ключом Всегда торжественно запоры отмыкает. А в праздники, когда среди сограждан он Шагает важно и кичливо, То сам напоминает живо Тяжеловесный ваш и вычурный фронтон Вы жирное житье в себе замуровали С его добротностью скупой, И спесью жадной и тупой, И затхлой плесенью затверженной морали, И все-таки, дома в плаще туманном лет. Хранит ваш облик величавый Остатки отшумевшей славы И древних доблестей едва заметный след. Панель дубовую украсили узоры, И лестниц взлет надменно строг, И жутко, перейдя порог, Вступать в безмолвные, глухие коридоры Там гости за столом пируют без забот. Пылают вечером камины, Семью сбирая в круг единый, И плодовитостью гордится каждый род. Дома, ваш мир умрет! И все же будьте с нами. Когда великий вспыхнет гнев, И люди, факелы воздев, Раздуют рыжее клокочущее пламя. Но пусть навек уснут богатства в сундуках, И жизнь будить их не посмеет, И жар горячий не согреет, — Пусть непробудно спят, как мертвые в гробах. Дремота тяжкая провинцию сковала, И все черней забвенья тьма Над вами, старые дома На главной улице, у городского вала.

Перевод А. Корсуна

Курильщики

Сегодня день, когда должны В таверне «Солнца и Луны» Отпраздновать большое торжество: Избрание главы и старшины Всех истинных курильщиков страны, — Так назовут того, Кто пред лицом испытанных судей Огонь поддержит в трубочке своей Всех доле. Итак, да будет пиво Бурливо И дым послушен воле! Для любопытных скамьи есть. Курильщики к столам успели сесть. Кому же — Фландрии или Брабанту честь? Пуская дыма выкрутасы, Уже все курят больше часа Свой крепкий рубленый табак, Набитый в трубки до отказа, Умятый пальцем по два раза — С любовью, а не кое-как. Все курят и молчат упорно. Их много в комнате просторной. Никто не хочет торопиться, И каждый на других косится. Они хозяйственно дымят: Неведом им азарта пламень; Лишь слышно, как часы стучат, Чей маятник — вперед, назад! — Все тот же повторяет лад, Да изредка плевки летят И грузно падают на камень И так дымили бы они Еще часы, быть может дни, Когда бы новички в куренье Не вывели из наблюдений, Что их постигнул крах И что огонь в их трепетных руках Зачах. Но ветеранам неизвестен страх! Пускай извивы дыма Неведомым пером Их победителя простое имя Выводят, может быть, под потолком, — Они туда и не глядят, Их взгляд На трубку устремлен, где светит ясно Им огонечек красный. И он один у них в мечтах, И он всецело в их руках: Они его томят и нежат, Затяжки их всё деликатней, реже, И губы, как тиски, Сжимают чубуки, И каждый про себя хитрит, И каждый свой секрет хранит. А сколько надобно оглядки, Чтоб не поблек До времени веселый огонек, Зажатый в их ладони хваткой! Их было десять, стало пять. Осталось трое. Спасовать Решает третий, — с поля брани Уходит он, и вслед несутся залпы брани. Остались двое: судовщик, Брабантец, — он уже старик, — И шорник с рыжей бородою — Надежда Фландрии, всегда готовый к бою. Тут начался великий спор. Народ вскочил, и вся таверна На мастаков глядит в упор, А те сидят высокомерно, Дымя безмолвно, до тех пор, Пока фламандец вдруг уныло В головку трубки пальцем ткнул — И побледнел: зола остыла! Другой же все еще тянул, Попыхивал едва приметно, Пуская голубую тень дымка, И продолжал игру, пока, Всех оглянувши свысока, Не вытряхнул три красных уголька На ноготь свой, широкий и бесцветный. И судьи все, восхищены, В таверне «Солнца и Луны» За пивом сидя, присудили: Тому, кто дрался за Брабант И, проявив уменье и талант, Фламандца рыжего осилил, Дать приз. И трубкой наградили Из пенки с янтарем. А к ней цветы и бант.

Перевод Е. Полонской

Из книги «Волнующиеся нивы»

(1912)

Дороги

Дорог раскинутая сеть, Как будто тяжкими гвоздями, К земле прикреплена камнями, Чтоб между темными лесами и полями Тянуться, извиваться и белеть. Старейшие — когда-то римские — дороги Доныне помнят, как в сады людей Порой наведывались боги; Другие видели в соседней роще фей В плаще голубоватом, С горящим светлячком на плечике покатом; А те скользят, петлят, но цель у них проста: Добраться — на развилке — до креста, До ниши с каменным изображеньем девы; А вот по тем, дыша горячей лавой гнева Из яростного зева, Когда-то шла война. Пока зима, угрюма и мрачна, Все время жмется к печке милой, Под небом сумрачным уныло Дороги серые томятся там, вдали, Но вешние лучи на них едва легли — И им уже тепло, они уже готовы Созвать, увлечь в поля сияющие снова Для солнечных трудов И плуги, и возы, людей, коней, волов, Мальчишек и девчонок. И жаворонка звон с прозрачных облаков Летит над пашнями, пронзителен и тонок, И вот — Дороги по утрам уже бегут вперед Скрываясь под зеленым сводом Раскинутых ветвей — к лугам, селеньям, водам; Без отдыха они Канавы огибают и плетни; То мягче, то прямей и круче Взбираются, змеясь, на склон холмистой кручи, Где сладко пахнет скошенной травой; Помедлить, подождать им хочется порой; И тень от облака — ширококрылой птицы — В полдневный зной на них торжественно ложится; Сквозь нивы желтые, где началась страда Июльская, они проходят иногда: То вправо двинется одна, то сразу Налево повернет — от жницы к сноповязу; Другая спустится, чтоб обогнуть кольцом Лесного сторожа убогий дом; А у широких, плотно замощенных, Такие тяжести на спинках закаленных, Что, глядя, как они уносятся в закат Со всем, что в этот день их нагрузить успело, Невольно думаешь, дворы деревни целой К пределам солнечным спешат. Дороги, пробуждаясь летом С рассветом, До гаснущей на западе зари Обходят фермы, и сады, и пустыри. Их любят-старики, что у ворот под вечер Болтают про дела минувшие и встречи; Привычно узнают они Шаги, что их касаются в одни И те же утра, ночи, дни. Ведут они и в церковь — и в сторонку, В какой-нибудь лесок, Где грубоватый, хитрый паренек Подстережет свою девчонку. И нам от них не скрыть своих утрат, измен, Своих удач и бед за толщей наших стен, И на себе они несут в седые дали Все наши радости, тревоги и печали И смелость душ людских, что крепче стали.

Перевод Н. Рыковой

Гроза

Средь яблок золотых, под легким ветерком, Ты показалась там, где закачались ветки. Вдруг тучу принесло, и дождь запрыгал редкий; Грудь сада разорвав, лавиной рухнул гром. И в страхе с лестницы скользнула ты проворно Под низенький навес, что в вспышках грозовых То белизной сверкал, то в тьме внезапной тих, Меж тем как по стене стучали града зерна. Но стало небо вновь ясней и розовей. Ты вновь идешь в цветах росистою травою, И эти яблоки, что сорваны с ветвей, Ты к солнцу подняла, омытые грозою.

Перевод Вс. Рождественского

Влюбленные

Порою летней, в день воскресный, Под колокольный перезвон Ты тем внимала, кто пленен Был красотой твоей телесной. Один сказал, любя: «Коль сердце у тебя — Листок, дрожащий и прекрасный, Который было бы опасно Сорвать на грозной высоте, — Я ничего бы не боялся, По веткам смело бы поднялся К моей мечте!» Другой сказал, любя: «Коль сердце у тебя — Сокрытый камень драгоценный На дне морском иль в речке пенной, Пусть будет сетью он храним, Пусть преграждают путь мне травы Своей трясиною лукавой, — Нырну за ним!» Еще один — любя: «Коль сердце у тебя — Плод, созревавший одиноко На островах страны далекой, В гнилом тропическом аду, — Я в жажде счастья неизменной, Будь он хоть на краю вселенной, Его найду!» Ты слушала всех трех с насмешливым лицом, Но ничего не отвечала И в солнечном луче, чуть шевеля носком, Легко, устало Лишь башмачком своим качала.

Перевод Вс. Рождественского

Башмачник

«Скорей коленопреклоненно Зажгите свечи пред мадонной! Ваш муж — башмачник — в этот час Навеки покидает нас». А школьников сабо у школы Отщелкивают марш веселый, И повторяет тротуар Стук черных пар и белых пар. «Мальчишки, полно баловаться, Стучать подошвами, смеяться, Когда тут честный человек Кончает свой тяжелый век!» «Жена, зачем на них сердиться В тот час, как должно нам проститься: Пусть повторяет тротуар Стук белых пар и черных пар». «Коль каждый так шумит бездельник, Мы не услышим, как священник Под нашим явится окном С дарами и пономарем!» «Жена, таких сабо немало Я сделал для ребят квартала. Пусть повторяет тротуар Стук белых пар и черных пар!» «Но как же голосом спокойным Молитву прочитать достойно, Как бог приказывает нам, Под этот дикий визг и гам?» «Пускай повеселятся дети С моей душой, со всем на свете. Пусть повторяет тротуар Стук белых пар и черных пар!» «Когда на улице так шумно, И стук сабо, и крик безумный, — Не станут ангелы, скорбя, Петь аллилуйю для тебя!» «Чтоб веселей ребятам было, На небе кружатся светила. Так пусть сабо — мой скромный дар — Стучат, стучат о тротуар!»

Перевод Вс. Рождественского

Золото

Спрячь золото верней! Смотри, следят за нами. Спрячь золото верней! Свет солнца страшен мне: Меня ограбить может пламя Его лучей. Спрячь золото верней: Не здесь, а под семью замками, Не здесь, а дальше, где-то там, Зарой поглубже в мусор, в хлам, Под хворост, за дровами… Но как узнать, но как узнать, Откуда вора можно ждать? Встает заря или темно, Не все ль равно? Не открывай ни на мгновенье Дверь и окно. Не шевелись, не шевелись! Я. слышу шепот, шум, движенье, Шаги, я слышу, раздались: Шагают вниз! Что слышно вам? Что слышно вам? А там за дверью что такое? Не воры ль шарят по углам? Что слышно вам? Что слышно вам? Ах, нет на свете мне покоя! Все говорят, что я старик, Но шум любой я слышу вмиг Во мраке, лежа на подстилке… Что день, что ночь — мне все равно, Дрожать мне вечно суждено Так, что трясутся все поджилки. Под шкаф поглубже залезай, Изобрази собачий лай! Упала тень, и темен день… Скажите мне, прошу я вас, Не видно ль глаз, не видно ль глаз? Им в щель заглядывать не лень! Проходит час, не видно глаз, Должно быть, мышь на этот раз Скреблась за печкой, где поленья… Я засыпаю на мгновенье! Но где покой? Стучит в висках… Хранить бы золото в костях — И я совсем забыл бы страх!

Перевод Б. Томашевского

Покойник

Усопших к месту погребенья Всегда проносят вдоль селенья. Уже мальчишки тут как тут; «Гляди, покойника несут!» Глаза рукой прикрыв от солнца, Старуха смотрит из оконца. Столяр бросает свой верстак, — В гробах он смыслит как-никак. А лавочник расставил ноги И курит трубку на пороге. От взоров досками укрыт, Покойник в ящике лежит. Без тюфяка он, без подушки, — Под ним солома лишь да стружки, А гроб из четырех досок Не в меру узок и высок. Носильщики идут не в ногу, Кляня разбитую дорогу. Злой ветер возле «Трех дубов» Срывает гробовой покров. Шершавым доскам будто стыдно, Что всем теперь их стало видно. Холодный ветер валит с ног; Все думают: «Мертвец продрог». Все знают: спит он, бездыханный, В одной рубахе домотканой. И в день, когда своих рабов Господь поднимет из гробов, Дрожа, в смущении великом, Он будет наг пред божьим ликом. Процессии дать надо крюк, Чтоб обогнуть общинный луг. По той полоске, рядом с лугом, Покойный шел весной за плугом. Он тут в погожий летний день Косил пшеницу и ячмень. Всем сердцем был он в жизни трудной Привязан к этой почве скудной. Под вечер, выбившись из сил, Он с ней любовно говорил. Вон там, где тянется тропинка, Он комья подбирал суглинка, И после трудового дня, С соседом сидя у огня, Он землю в пальцах мял, смекая, Какого ждать им урожая. Вот кладбище; как свечки, в ряд Три кипариса там стоят. Сплеча могильщик бородатый Орудует своей лопатой: Его, не побоясь греха, Забыла разбудить сноха. Вон гроб уже у поворота, А не закончена работа. На мертвеца могильщик зол За то, что тот его подвел, — Нашел же времечко, постылый, — И он плюет на дно могилы. А гроб все близится, и вот — Он у кладбищенских ворот. Толпа в ограду повалила, Перед покойником — могила. Неистов ветер, даль черна, Как эта яма холодна. Могильщик с силой и сноровкой Подхватывает гроб веревкой, И скрип ее о край доски — Как одинокий стон тоски. Безмолвна скорбь, и сухи веки. Гроб опускается навеки В глухую темень забытья, В объятия небытия.