Предназначено мне для фонтана служить украшением.

С неба падали шорохи вольных, расправленных крыл - 

Пролетала куда-то моя лебединая стая...

Я рванулся за ней, я о режущей боли забыл...

Но держала вода. Она тоже, наверно, ручная...

Мне подрезали крылья. Хотел полететь - да невмочь.

Оперение мое от засохшей крови побурело.

Я затих в камышах. Опускалась дождливая ночь.

А в саду кто-то пел, и печальная лютня звенела.

В переплетении улиц -

этих нервов огромного города,

дрожащих от напряжения -

мелькнуть

то ли неоновым бликом,

то ли тенью, отброшенной ветром.

Разбиваясь о скалы стен

отражением гула клаксонов, сирен и моторов,

задыхаясь в бензиновой гари, в толпе, в переходах,

пропадая в пасти подземки

и выходя на поверхность

обглоданным,

серым,

безликим;

в рывке,

начинающем новый забег

в никуда

ниоткуда,

в тоске

обреченного на вымирание

ситиозавра,

в безумстве

погони за завтра

или

избегания вчера

вдруг

споткнувшись,

матерясь и хрипя,

упасть посреди улицы

обломком толпы,

не чувствуя ног,

и увидеть

в асфальтовой трещине

тихий

пробивающийся

к небу

вьюнок.

Вечер крадется

черно-бурым лисом,

принюхиваясь к тишине,

поскуливая

от предвкушения добычи.

Крадется ко мне -

серому мышу

предместий большого города,

путающему следы

в безнадежной попытке скрыться.

Нервно лизнув водЫ

из туманного озера,

припадает к земле,

а глаза - лукавы и пасмурны.

И как бы я ни старался

спрятать себя - в переулках,

в подземке,

в подъезде

в работе,

во сне, -

он найдет меня,

и мой одинокий писк

станет прощальным гимном

уходящего дня.

Спи.

Я выключу всех петухов

в радиусе километра.

Спи.

Я разобью все фонари,

чтоб не светили всуе.

Спи.

Я из рогатки собью луну

и пинков надаю ветру.

Спи.

Я морским узлом завяжу

Звонкие дождевые струи...

Спи...

Я буду твоим сном -

цветным,

эротическим,

сладким...

Бесшабашным

котом

мартовским

(Мр-р-р!)

на нежности падким...

Везде, куда смогут добраться

мои очумелые губы,

затлеют

на бархатной коже твоей

терпкие поцелуи...

А руки,

мои загребущие руки,

теряя сознание

от встречи

с тайными тайнами

твоего мироздания,

заблудятся в чаще волос...

И дрожью

и стоном

и звоном

падающих с неба звезд

станет душа,

готовая вспыхнуть...

Эй, любимая,

радость моя,

может быть хватит дрыхнуть?..

Рассвет,

белым котом,

забрался к тебе на колени.

Ты ласково гладишь его,

а во мне просыпается ревность.

Я тоже хочу быть котом,

но только -

полуночно-черным;

и так же

лежать у тебя на коленях,

дремотно мурлыча,

и впитывать кожей

твои осторожные пальцы,

блуждающие

в сумраке моих сновидений.

Уверовав в бессмертие души,

ступить в прохладу старенькой церквушки,

где благостно-смиренные старушки

о чем-то молят Господа в тиши.

И там, в себе, в нехоженой глуши,

дойти до позаброшенной избушки,

где тихий мальчик, позабыв игрушки,

извечных истин угли ворошит.

Крестясь несмело, встать под образами -

глаза в глаза; о времени забыть

и чувствовать, как неразрывна нить