Со временем начинаешь жить быстрее, танцевать стремительнее. Со временем начинаешь убивать, не задумываясь.

Вводишь раствор, на ощупь выискивая вену. Спасаешь людей от их вечного земного ада.

Спасаешь и думаешь: "Когда же, черт возьми, кто-нибудь спасет тебя?"

Я оправдываю себя тем, что делаю этому миру добро, но тут же в голове всплывает мысль, что добро — это самое дерьмовое слово в мире. От него вообще одни неприятности.

Я делаю глубокий вдох и на ощупь выискиваю в кармане жакета телефон. Не знаю, куда нажимать, — всегда угадываю.

— Джо, я закончила — забери меня, — быстро бросаю я в трубку и отключаюсь.

Из квартиры выход всегда нахожу быстро: там, где меньше всего пахнет этой дрянью, — там и свобода.

Мои чувства окончательно притупляются, а в голове не остается ни единой эмоции. Мне кажется, что я стала сильнее. Но от этого ни холодно, ни жарко. И мне кажется, я втягиваюсь в эту жизнь, как втягиваются эти недоумки всяким дерьмом. Но приходит Кесси и всех спасает. В добрых традициях хорошего кино.

Я уже ничего не чувствую. Не слышу, не вижу. В организме только спасительное успокоительное, и я благодарна тому из психов, у кого на столе я обнаружила знакомые граненые таблетки.

За окном заканчивается зима, но я уже не чувствую холода. Вообще ничего не чувствую.

Сижу на уже неустойчивом карнизе перед окном и гадаю, как же он еще меня держит. Пытаюсь нащупать тот момент, когда снег начнет таять, и я услышу спасительную капель. Я жду весны, потому что знаю: Джен выходит замуж весной.

Меня, конечно же, не пригласят. Они просто не знают, кого приглашать. Потому что Кесси в Нью-Йорке больше нет — по документам я теперь уже не просто Кассандра Слоу, хотя об этом, наверное, тоже мало кто знает.

Я не слышу противных монотонных звуков за стенкой, но теперь меня уже скорее раздражает их нехватка, нежели их наличие. Мерзость, я знаю.

Лея сидит на моей кровати-диване-кушетке и снова безостановочно звякает. Она кричит мне что-то про "холодно" и про "открытое окно", но я ее не слушаю. Или не слышу. Оба варианта подходят.

Иногда мне кажется, что я могу видеть. Не картинки из моей головы — мои старые воспоминания, — а могу видеть по-настоящему. Но в такие моменты дико болит голова, и я прекращаю всякие попытки — просто закрываю глаза.

Иногда мне кажется, что жизнь ползет слишком медленно, но вот уже кончается зима, и я ничего не могу с собой поделать. Не могу уже обойтись с тем, что прошлое действительно начинает притупляться. Я уже не так часто думаю о Киме, и мне кажется, что я — наконец — забыла, как он дышит.

В руках шелковая лента: края еще сильнее распушились, и нитки осыпаются прямо вниз, на заспанных прохожих.

— Лея, сейчас утро? — спрашиваю я отстраненно. На самом деле мне все равно: утро или день, — по мне так все одно.

— Почти полночь, — хрипло откликается она, и я приглушенно фыркаю. Раньше я всегда умела точно определять время.

По коже идет волна знакомого холода, и я прижимаю левую ладонь к губам, чтобы хоть как-то согреться. На губах помада — та самая, которую мне Лея когда-то подарила, — и она оставляет на ладони жирные алые следы. Жирные — чувствую, алые — знаю.

Но я все равно никогда не пойму всех этих девушек, которые торгуют своим телом. Не пойму и Лею, с его абсолютным равнодушием к этой своей стороне жизни. Я никогда не пойму, и все же не решаюсь произносить слово "проститутка" в их присутствии. Это как-то неправильно, что ли.

И это какая-то ирония судьбы, в которую я никогда не верила. Когда я становлюсь чище и одновременно по уши погружаю себя в разное дерьмо. И теперь мне хочется ругаться. Уже вслух.

На моей щеке сильно саднящая царапина. Я не помню, где я зацепилась, — помню только, что этот парень сильно орал. Не хотел умирать.

Становится еще холоднее, и я начинаю усиленно дуть на ладони, хоть как-то пытаясь согреться. Мне не хватает ума залезть обратно в комнату — хватает только сил на осознание того, что внутри меня все замерзло.

На небе ни облачка — я не вижу, просто в такую погоду ближе к полуночи небо всегда такое. Джо говорит. И я ему верю на слово почему-то.

В комнате внезапно прекращается звяканье, и одновременно в моем организме прекращается действие успокоительного. Я слышу, как Лея поднимается с моей постели и начинает настраивать приемник. Тот шипит, плюется, и я издаю ехидный смешок: в чем-то мы с ним очень похожи.