Пусто.

…

Все происходит оттого, что я этого просто хочу. Хочу выкарабкаться, хочу попробовать жить нормально, хочу…

В воздухе пахнет лимонадом и нашатырным спиртом. А музыка исчезла — остались только помехи, как в плохо настроенном радио. И я вспоминаю, что, почему-то, не умерла — осталась у Джо послушной собачонкой.

Джо говорит, что в этих вылазках нет ничего страшного. Говорит, что когда-нибудь мне даже понравится.

Разгоряченное от мороза, мое тело не реагирует на его дешевые уловки. Весь Джо — умелый фокусник до мозга костей.

Я пытаюсь вспомнить, чье лицо мне совсем недавно удалось разглядеть в темноте. Его — не его?.. И вообще, не было ли это всего лишь очередным капризом моего ненасытного воображения?

Начинает кружиться голова, и что-то внутри подсказывает мне, что идти дальше нельзя. Я дергаю Джо за рукав, но он как будто и вовсе не обращает внимания. Не считает нужным обращать.

— Там… там что-то есть, — выдавливаю я и понимаю, что он ухмыляется.

У моего спутника классический голос плохих парней. Своим тоном он всегда делает мне одолжение, будто я все еще жива только из-за его непосредственной прихоти.

— Давай уйдем отсюда!.. — Мой голос срывается в хриплый крик, и я уже не могу с точностью идентифицировать, с чем, все-таки, связана эта волна необъяснимого страха.

Джо не слышит. Деликатно не обращает на мою истерию внимание — только продолжает уперто и ненавязчиво тянуть меня в неизвестном направлении.

Но я уже не та Кесси, что была два месяца назад, не та Кесси, что по одному Кимову щелчку пальцев покинула родной город. Та Кесси притворялась сильной, а эта Кесси уже другая: расчетливая, повзрослевшая. У этой Кесси не осталось больше причин быть слабой.

— Послушай меня! — ору я, и мой голос звучит уже на пределе возможного. Я останавливаюсь и, как он ни тянет меня, не двигаюсь с места. Жду, пока он выслушает, даже если для этого потребуется несколько лет.

Джо тоже ждет, пока пройдет моя истерия.

Но я упертая, да и он тоже.

— Я сказала, я туда не пойду! Ты слышишь, нет?! НЕ ПОЙДУ. — Еще никогда прежде я не была столь уверена в правильности собственных решений.

У меня в запасе три минуты, чтобы не оборвать собственную жизнь. Я чувствую как, противно капая, время больно падает мне на ботинки. Ноги замерзают.

Джо явно смягчается. Берет меня за руку — осторожно — и слегка тянет за собой.

— Пойдем, Кесси. Это совсем не больно.

Наверное, он владеет гипнозом.

…

Вновь и вновь мы ходим по кругу. Огибаем земной шар, делаем вид, что с легкостью можем преодолеть еще одну кругосветку. Мы ищем что-то, что сами называем свободой, мы слушаем чужие советы, чужие голоса. Мы чувствуем, когда слишком поздно и чувствуем, когда уже ничего нельзя сделать.

Если прямо сейчас настанет конец света, я ни капельки не удивлюсь.

И это простое "держись" оставляет меня в жизни, позволяет мне осознавать, что мне нужно жить ради того, чтобы когда-нибудь нечаянно столкнуться на улице с Кимом, услышать его тяжелое дыхание и просто так, совершенно искренне спросить: "И как ты?". Мне кажется, он поймет. Он не станет придумывать себе всякую фигню, а просто улыбнется и скажет: "Кесс, а ты постарела". А я не смогу сказать ему, изменился ли он. Не могу, потому что не вижу.

И тогда это будет совершенно нормально, когда за чашечкой кофе я расскажу ему, как мне было без него тяжело. Как я думала, что его дыхание прячется где-то в ветре, как ждала, пока он даст мне пощечину и заорет: "Да ты что, Кесс?! Совсем с катушек съехала?!"

Я расскажу ему о своей жизни, расскажу о том, что теперь я могу приносить пользу. Пожалуюсь, что если бы в досье не поставили приписку "гиперчувствительная", за мной бы никто и не начал охоту. Поделюсь с ним моментами своих уже постоянных вылазок. Расскажу, как потом трясет после каждого рейда.

И все, о чем я мечтаю, это когда-нибудь увидеть его лицо, потрепать его по щеке и сказать:

— Эй, Ким, да ты что, не кисни! Все путем.

И когда-нибудь я уже привыкну к тому, что у этих людей — истощенных, умирающих — сердце почти не бьется. Привыкну к тому, что перед смертью они не молят меня о пощаде, а лишь спрашивают, как там, в нормальном мире. Я не могу сказать им правду — я просто не вижу. Но я могу сказать лишь — "холодно" — и им этого будет достаточно.