– И с кем же?

– В том-то и загвоздка, что я не могу сказать полицейским об этом.

Морланд делает неуверенный жест рукой.

– Не понимаю…

Нервы у меня напряжены, как струна. Довериться Ричарду, или нет? Я стою на краю пропасти. Томительно тянутся секунды. Наконец я решаюсь.

– Я разговаривала с Кэти. Она неожиданно приехала домой из интерната.

– Кэти? Почему же ты не можешь сказать об этом Доусону?

– Потому что Кэти и так уже на грани нервного срыва. А если ее начнут допрашивать в полиции, то этот срыв неминуем.

Я почти физически ощущаю растерянность Морланда.

– И все же, почему…

– Кэти совершенно убита смертью Гарри. Ты даже не представляешь себе, как она переживает. Я вынуждена была показать ее психиатру. Состояние у нее до сих пор еще очень неустойчивое. – Я даю Ричарду несколько секунд для того, чтобы обдумать все это, потом тихо говорю: – Я не могу ставить дочь под удар. Не могу рисковать и Джошем. Пусть я совершила много ошибок, но правда убьет их.

– Эллен, Эллен!

– Я знаю, знаю… Не говори ничего. Знаю, что я в западне. И если начну все объяснять, то ситуация только осложнится. И где гарантия, что в полиции не попытаются использовать ее в своих интересах? Кровь на веслах! Почему бы им не предположить, что я совершила нечто гораздо более страшное, чем сокрытие тела мужа? – Я не произношу слово «убийство», но оно и без этого повисает в воздухе.

Морланд наклоняется вперед, обхватывает руль руками и невидящим взором смотрит прямо перед собой. Затем, словно приняв какое-то решение, вновь откидывается на спинку кресла.

– Тогда не говори им ничего, – отрывисто произносит он. – Ты не должна ничего им говорить.

Вот он, оправдательный приговор! Я мысленно возношу хвалу Господу и испытываю огромное внутреннее облегчение.

– Ты должна твердо стоять на своем, они потеряют к этому делу интерес. Рано или поздно. – Ричард резко поворачивается ко мне. – Держись того, что уже сказала им. Не отступай ни на йоту. Не показывай ни малейшего сомнения. Не переигрывай в своей уверенности, но и не давай им сбивать тебя с твоей позиции.

– Я боюсь их, – честно признаюсь я. Рука Ричарда находит мою.

– Стой на своем.

– Иногда мне так страшно.

– Я буду рядом с тобой.

У меня перехватывает дыхание.

– Правда?

Он берет меня за голову обеими руками, слегка притягивает к себе и осторожно целует в лоб.

– Да, дорогая Эллен, да.

Приближается Рождество, и жизнь поворачивается ко мне своей лучшей стороной.

Иногда, когда я гуляю в саду или хожу по магазинам, я останавливаюсь и про себя возношу хвалу Господу. То же самое делаю и когда готовлю, и когда работаю над нашим с Молли проектом. Я закрываю глаза. Меня переполняет благодарность. Наконец-то судьба снизошла ко мне. Не знаю, чем я это заслужила. Но если чувство благодарности связано с удачей, я стараюсь фиксировать его в себе почаще.

Когда же ночью я лежу рядом с Морландом, меня переполняет не просто благодарность, а какое-то гораздо более сложное и сильное чувство. Очевидно, это и есть любовь. И еще уверенность в том, что пока мы с Ричардом вместе, со мной ничего не случится. Так оно и есть. Морланд вселяет в меня уверенность, передавая мне часть своей капитальности в жизни.

В течение этого нескончаемого лета, когда Доусон сильно меня донимал, Ричард помогал избавиться от страхов, репетировал со мной каждую фразу перед предстоящей беседой в полиции, убеждал в том, что я сумею противостоять инспектору. Взяв на себя обязательство защищать меня, он отдался этому со всей страстью. Он превратился в моего друга, советника и любовника.

Когда думаю о своей судьбе, то мысленно часто спрашиваю себя, что я такого сделала, чтобы заслужить Ричарда? И не нахожу ответа на этот вопрос.

С октября Доусон меня не трогал. Официально расследование дела все еще продолжается. Дела об убийстве. Но поскольку выяснилось, что у Аткинса стопроцентное алиби, а больше подозреваемых нет, следственная бригада была сокращена с тридцати человек до тринадцати, а затем и вовсе до пяти. В последнее время до меня доходили слухи о том, что сейчас по этому делу активно не работает уже никто. Это вовсе не означает, что Доусон сдался. Он открыто так и заявил мне при нашей последней встрече. Это был ставший уже привычным допрос, и мы вели себя как актеры в длинной и скучной пьесе. Голоса у нас были невыразительными и усталыми. После одного из моих ответов повисла продолжительная пауза. Неожиданно Доусон сердито хлопнул ладонью по столу, как будто завершил какую-то тяжелую работу или принял трудное решение. Потом он поднялся и заявил, что проводит меня до машины. Открыв мне дверцу, Доусон сказал: