- Эй, эй, Воробушек, потише, - с деланной весёлостью рассмеялся шевалье.
– Уже и пошутить нельзя... Сказать по правде, я не верил в эту сплетню с самого начала. Ты ведь у нас... Всё, молчу, молчу! А вот маркиза, кстати, стерва ничуть не лучше тебя. Уверен, она тебя со всех сторон языком обтреплет.

 - Думаю, маркизе будет малость не до того, - хмыкнула капитан "Гардарики", остывая.
– Там кое-кто удружил ей по гроб жизни, нужно будет крепко повертеться, чтобы удержаться в фаворитках. А вот что касаемо нас с тобой, то давай откроем карты. В этом споре победа тебе не светит. Почему - я думаю, не стоит объяснять. Ты умный, сам догадаешься.

 - Ты права, Воробушек: шутки в сторону.
– Весёлость Граммона мгновенно испарилась: теперь перед Галкой было его истинное лицо - жестокого беспринципного эгоиста.
– Должен сознаться, поначалу я считал тебя ненамного лучше портовой швали в юбках - не обижайся, порядочных женщин в Мэйне в самом деле маловато. Да и сногсшибательной красотой ты не блещешь, сама ведь знаешь. Потом я увидел, чего ты стоишь как адмирал. Приятно удивился. Затем был Версаль и твоя игра с королём. Я посмотрел на всё это и понял, что завоевать тебя действительно большая честь. Что ты достойна стать моей единственной женщиной. И ты станешь ею. Я завоюю тебя, чего бы это мне ни стоило.

 - Единственной, говоришь?
– улыбка Галки была холодной и немного печальной, как зимний рассвет.
– А я ведь уже стала твоей единственной женщиной. В смысле - единственной, кого ты не завоевал и не завоюешь никогда. В каком-то смысле это тоже неплохо, согласись.

 - Я ещё не проиграл ни одного спора в своей жизни, - в голосе шевалье промелькнула хорошо скрываемая, но всё же ощутимая угроза.

 - Не злись, - сказала Галка.
– Что тебе важнее - дело или женщина?

 - Сейчас для меня это одно и тоже.

 - А мне важнее всего дело. Важнее всего. Ты думаешь о Веракрусе, испанском золоте и моих костлявых прелестях. Я думаю сначала о Сен-Доменге, а потом уже о Веракрусе и прочем. Вот в чём разница между нами, хотя, нас считают удивительно похожими. Да, мы с тобой, кроме отношения к жизни, похожи во всём. Даже в везении...

 - Кстати, о везении, - в тёмных глазах шевалье промелькнула опасная искорка.
– Ты не против, если мы доверим решение нашего спора судьбе? Бросим кости. Кому повезёт больше, тот и выиграл спор. Только одно условие: проигравший не смеет играть отступление.

 - Я только раз поставила себя на кон, и выиграла с большим трудом, - проговорила Галка, вспомнив свой самый первый день знакомства с командой "Орфея" и импровизированный спарринг по айкидо сразу с пятью противниками.

 - Да, я слышал, как ты одна пятерых в песке вываляла. Но сейчас речь идёт не о боевом искусстве, а о чистом везении. Проверим, к кому из нас Фортуна более благосклонна?

 - А не боишься? Вдруг я выиграю, - лукаво прищурилась Галка.

 - Когда ты переедешь на "Ле Арди", мне нечего будет бояться, а тебе - не о чем жалеть.

 "Самовлюблённый ты тип, шевалье, и крупно недооцениваешь мой сволочной характер, - подумала женщина.
– Если я перееду на "Ле Арди", ты недолго пробудешь его капитаном. Вот чего бы тебе следовало бояться".

 - Пошли, - она кивнула на сходни.

 Парни, увлечённо бросавшие костяшки на бочке, не сразу заметили двух капитанов. А когда заметили, дружно смолкли, удивлённо уставившись на них. С чего это вдруг они заинтересовались игрой? А Граммон - игра шла в шесть костяшек - бесцеремонно смешал кубики.

 - Не люблю игру на шесть костей, - сказал он, пальцем отобрав пару штук.
– На две.

 - На две, - согласилась Галка.
– Бросай.

 - Уступлю честь первого броска даме.

 - Ну, как знаешь.

 У Галки сейчас сердце, мягко говоря, было в пятках. Она бросила костяшки в стакан, мысленно обзывая себя последними словами и так же мысленно клянясь никогда ни за какие блага в мире больше даже не заговаривать об этом... Матросы понятия не имели, что за уговор был между капитанами. Только заметили, что Воробушек была непривычно бледновата, а Граммон пристально следил за каждым её движением... Оловянный стаканчик глухо стукнул о днище бочки. Галка пару секунд прижимала его к рассохшемуся дереву, затем резко подняла, открывая выпавшее число.

 - Вот почему я никогда не сажусь играть, - она сказала это так спокойно, словно речь сейчас не шла о её судьбе.

 А Мишель де Граммон - баловень судьбы, любимец женщин, удачливый пират, превосходный капитан - стоял, закусив до крови губу. Чувствовал он себя так, будто его мешком по голове стукнули.

 Обе костяшки лежали шестёрками кверху...

 - Вот, значит, как, - Граммон был, мягко говоря, неприятно удивлён.
– Однако везёт тебе до неприличия.

 - Тебе тоже.