– Через эту долину?

– Абсолютно верно.

– Подойди-ка поближе, чтобы я получше тебя ощутил. Есть в тебе какое-то такое сияние.

Я шагнул вперед.

– Оберон! – воскликнуло дерево. – Мне знаком этот Камень.

– Нет, – покачал я головой, – не Оберон. Я всего лишь его сын. Ну а Камень – да, он при мне. Необходимая для моей миссии принадлежность.

– Тогда бери часть меня, а вместе с ней – и мое благословение. Не раз и не два давал я твоему отцу сень и укрытие. Это же он меня, собственно, и посадил.

– Неужели? Чего только мой папаша в жизни своей не вытворял, но никогда не видел, чтобы он сажал деревья.

– Я – не просто дерево. Он посадил меня здесь, чтобы отметить рубеж.

– Какой рубеж?

– Я – предел Порядка. Или Хаоса, это уж с какой стороны посмотреть. Я отмечаю границу – за мной действуют совсем другие законы.

– Какие законы?

– Кто знает? Не я, это уж точно. Я – лишь произрастающая башня мыслящей древесины. Но этот посох, мой сук, может сослужить тебе добрую службу. Высаженный в почву, он способен чудесным образом расцвести в любой стране и в любых климатических условиях. А может в общем-то и не расцвести. Кто знает? Но ты, сын Оберона, ступай с ним в то место, куда лежит твой путь. Я чувствую приближение грозы. Прощай.

– Прощай, – сказал я. – Спасибо.

Я повернул и продолжил спуск. По мере того как туман сгущался, красноватый его оттенок бледнел, а затем и вовсе исчез. Я скептически покачал головой, вспоминая говорящее дерево, однако посох и вправду сослужил мне добрую службу, особенно на ближайшем участке: тропа была на редкость неровная и каменистая, а видимость – почти нулевая.

Затем немного прояснилось. Скалы, стоячий пруд, какие-то маленькие корявые деревья, сверху донизу облепленные мхом, запах гнили и запустения… Я поспешил дальше.

С вершины одного из деревьев на меня косилась черная птица. Она лениво взмахнула крыльями и полетела прямо ко мне. Недавние события заставляли меня относиться к птицам с некоторой настороженностью; мало удивительного, что я робко попятился, когда она стала кружить над моей головой. Но все завершилось благополучно – птица опустилась на тропу передо мной и начала критически изучать меня левым глазом.

– Да, – объявила она свое решение. – Ты – тот самый.

– Который «тот самый»? – поинтересовался я.

– Тот самый, кого я буду сопровождать. Ты ведь не возражаешь, чтобы за тобой следовал зловещий ворон, предвестник несчастий, верно, Корвин?

Пташка весело хихикнула и сплясала нечто вроде джиги.

– А если бы и возражал – как я могу тебе помешать? Да, кстати, откуда ты знаешь мое имя?

– Я жду тебя, Корвин, с начала времен.

– Ну и как, не соскучился?

– Не так уж это и долго, в этом-то месте. Время есть то, что ты с ним делаешь.

Я двинулся дальше и миновал ворона, не останавливаясь и не оглядываясь. Секунду спустя он обогнал меня и опустился на камень, чуть правее тропы.

– Меня звать Хуги, [6] – представился он. – А ты, смотрю, прихватил с собой обломок старика Игга. [7]

– Игга?

– Этот старый надутый пень, который стоит у входа в долину и никому не разрешает посидеть на своих ветках. Вот уж, наверное, взвыл он, когда ты оттяпал у него кусок.

Звонкий, мелодичный смех Хуги абсолютно не вязался с его мрачной внешностью.

– Он весьма достойно смирился с утратой.

– Это он умеет!.. Да и что ему оставалось? Ну и какой тебе, спрашивается, с этой штуки толк?

– А вот такой! – Я замахнулся на разговорчивого пернатого.

Он испуганно перепорхнул на пару метров.

– Эй, ты что! Так не шутят!

Я расхохотался:

– А я думал – шутят.

И пошел дальше.

Долгое время я пробирался по какой-то болотистой местности. Иногда случайный порыв ветра относил туман в сторону; тогда я спешил, чтобы пройти побольше, пока просвет не затянулся. Порой до меня доносились обрывки музыки – медленной и торжественной, исполняемой на каких-то струнных инструментах. Я пытался определить, откуда раздается эта музыка, но не мог.

Вот так и хлюпал я по этой болотине, пока не услышал слева окрик:

– Чужестранец! Остановись и воззри на меня!

Я опасливо остановился. Воззришь тут, когда сквозь эту мерзость ничего не видно.

– Привет, – сказал я. – Где ты там?

В этот момент туман разошелся, и я разглядел огромную голову. Тело, которому принадлежала эта голова, – тоже, надо думать, огромное – по плечи ушло в трясину. Кожа на лысой, как колено, башке была молочно-белая и бугристая – нечто вроде грубо обработанного мрамора. Глаза располагались точно на уровне моих; по контрасту с мертвенной белизной лица они казались черными, как уголь.