По словам Садыкова, этому старику было чуть ли не сто лет; он шил сапоги генералам и офицерам русской армии в Кушке, еще задолго до революции, сам генерал - забыл как звали, немецкая фамилия - наградил мастера ста рублями за парадные сапоги.

Машина остановилась, но Садыков остался на месте, загораживая выход Шарипову.

– Трудное это было время, когда мы служили вместе, - сказал он со вздохом.
– Но хорошее. Хорошее потому, что мы всегда говорили правду. Только правду...

– То есть как?
– насторожился Шарипов.

– А так... Просто мы работали не ради денег, а ради правды. Ну, давай посмотрим товар.

Товар и впрямь оказался редкостным - необыкновенно эластичный и прочный хром, издававший тот особый, ни с чем не сравнимый запах, по которому знаменитая французская парфюмерная фирма назвала лучшие свои духи "Русской кожей". Хороша была и подошва - толстая, словно литая.

Дед Иван, лысый, болезненный старичок с монгольской раздвоенной бородкой и редкими желтыми усами, долго мял товар в руках, хмыкал, затем сказал, покашливая:

– Можно построить. Построим. И будут сапоги. Русского фасону: чтоб на вид - выходной, а на ноге - рабочий.

– А когда же вы "построите"?
– спросил Давлят.

– Быстро нужно, дед Иван, - вмешался Садыков.

– Вот тут, против нас, - портняжная мастерская, - сказал старик, портняжки, значит, там работают. Так они даже штаны не к спеху шьют. А вот сколько сшил я за жизнь сапог этих - не пересчитать. И всегда чтоб срочно, чтоб к завтрему. Не может человек ждать, пока сапоги сошьют...
– он улыбнулся снисходительно и ласково, посмотрел на Шарипова голубыми, ничуть не выцветшими детскими глазами.
– Ладно уж... За двенадцать дней построим.

– Почему же за двенадцать?

– Работа такая, - с достоинством ответил сапожник.
– Вот сейчас размеры снимем, а через три дня на подробную примерку придешь.

Через три дня заинтересованный Давлят снова пришел к деду Ивану. "Строительство" сапог оказалось и впрямь делом необыкновенно сложным и ответственным.

– Вот сюда, - объяснил старик, - между верхами и подкладкой рыбий пузырь кладется. Он у рыбы такой, что в одну сторону, наружу, значит, всякий дух пропускает, а в другую все сдерживает. А в голенище тоже своя прокладка идет - холст, в олифе варенный. Шьется все дратвою самодельною, а каблук на медных гвоздиках. Тогда настоящий сапог и получится.

Шарипов осмотрел рыбий пузырь, провел пальцем по жирному холсту, предназначенному на прокладку, и с удивлением спросил:

– И так вы все сапоги делаете?

– Только так и делаю. В моих сапогах по далеким краям, да не по одному году люди ходили.

– А фасон какой?

– А фасон у русского сапога только один бывает. Правильнее сказать два: рабочий или выходной. Это всякие туфли, или ботинки, или вот теперь босоножки стали робить на разные фасоны. А настоящий сапог, как человек, на один фасон делается.

...Когда Шарипов надел новые, просторные и вместе с тем ловко сидевшие на ноге сапоги и нерешительно полез в карман за деньгами - он понимал, что за такую работу старику следует заплатить особо, - дед Иван сказал:

– С этим ты погоди. Выйдем-ка сначала. Сапожки замочить надо.

– Как замочить? Неужели ты, дедушка, водку пьешь?

– Случается, что и пью. А как замочить, сейчас повидишь.

Он подвел Давлята к неглубокому арыку во дворе и предложил:

– Вот ты войди в воду да походи по канавке. Так только, чтобы водица за голенище не перехлестывала.

Шарипов вошел в арык. Это было странное ощущение - прохладно и сухо.

– Можешь так хоть день ходить, хоть два, а воды не почувствуешь, сказал старик.

Когда Шарипов вышел из арыка, старик предложил:

– А теперь стукни ногой о землю. Покрепче!

Шарипов притопнул каблуками.

– Попробуй рукою сапог. Помни его рукой.

Давлят попробовал. Сапоги были совершенно сухими. Капли воды скатывались с них, как ртуть.

Шарипов полез рукой не в тот карман, где лежали предназначенные для старика деньги, а в другой, где денег было значительно больше.

"А ведь это мне бы следовало организовать строительство сапог для Садыкова, - подумал он, - а не ему для меня".

Г л а в а т р и н а д ц а т а я, о таракане, мученике

науки

С э р П и р с: Нет, нет, война

у всех нас вызвала необыкновенный

душевный подъем. Мир уже никогда не

будет прежним. Это невозможно после

такой войны.

О'Ф л а э р т и: Все так

говорят, сэр. Но я-то никакой разницы

не вижу. Это все страх и возбуждение,