– Едва ли это шизофреник, - возразил Шарипов.
– При психическом расстройстве, и особенно при мании преследования, человек, который написал письмо, объяснил бы в нем, почему он не подписался. Было бы хоть несколько слово том, что его преследует американская или даже люксембургская разведка, или что его мысли подслушивают по радио, или еще что-нибудь в этом роде.

– Вот заключение эксперта-психиатра, - вынул Коваль еще один лист из своей папки.
– Оно совпадает с мнением Давлята Шариповича. Эксперт считает, что письмо написано человеком психически здоровым.

– Я пока не вижу особенного психического здоровья в этом сочинении, возразил Ведин.
– А чего стоят выводы экспертов-психиатров, да еще сделанные на основании одного письма, мы знаем... Единственное, что мне показалось здесь странным, - как-то непривычно в таком тексте звучит слово "акция". И еще - "радар". У нас обычно говорят "радиолокатор".

– Не знаю, - задумался Коваль.
– Пожалуй, в этом отношении большего внимания заслуживают первые слова письма: "Мне известно, какой беспорядок имеется в штабах". Это очень перекликается с распространенным английским выражением: "Там, где кончается порядок, - там начинается штаб".

Коваль вышел из-за стола, тяжело шагая, прошелся по кабинету, посмотрел в окно, заслоненное высокими тополями, и снова вернулся на место.

– Так вот, - обратился он к Ведину, - иной версии, кроме того, что это написал шизофреник, у вас нет?

– Пока нет.

– А у вас?
– спросил Коваль у Шарипова.

– Есть. Будем считать, - сказал Шарипов, - что письма действительно написал пожилой человек. Возможно, интеллигент, возможно, иностранного происхождения. Мне кажется, что этот человек косвенно связан с агентами, организовавшими радиопередачу. Краем уха он слышал о том, как может быть использовано знание частот радиолокаторов. Но вместе с тем человек этот сам не связан с радиолокационной службой, мало разбирается в этих вопросах. Совесть, или чувство патриотизма, или, возможно, обида, нанесенная ему агентурой или людьми, связанными с агентурой, заставили его написать письма. Но сообщить о том, кто он такой, он не может, так как каким-то образом сам замешан в этом деле. Это пока все.

– Так, - сказал Коваль.
– У вас есть какие-нибудь возражения? спросил он у Ведина.

– Нет, - ответил Ведин.
– Это одна из тысячи возможных версий. Или даже из десяти тысяч. Но я не вижу в этих письмах достаточных фактов, которые бы ее подтверждали.

– Хм, - нахмурился Коваль.
– А у меня сложилась несколько иная версия. Мне думалось, что письма эти, возможно, написаны иностранным агентом с какой-то провокационной целью. Чтобы отвлечь от чего-то внимание. Но от чего именно, я пока не знаю...
– он едва заметно усмехнулся.
– Что ж, существует очень простой и надежный способ проверить наши версии. Для этого достаточно выяснить, кто же все-таки написал эти письма.
– Он помолчал.
– Так вот, дорогие товарищи, за этим я вас и вызвал. Задачка не из легких. Так сказать, не по арифметике, а по алгебре. Как говорят контрразведчики в шпионских фильмах, - со многими неизвестными. Но решить ее нужно.

"Кто нам скажет, мальчик,

Что в воде той было?"

подумал Шарипов, выходя из кабинета генерала Коваля.

Г л а в а д в е н а д ц а т а я, в которой Шарипову

построили сапоги

Более высокое положение! Пусть

мухи и мыльные пузыри летят вверх и

занимают более высокое положение.

Если бы на земле было побольше умных

сапожников и портных, свет бы стоял

чуть покрепче, чем теперь.

Г. Б е р г ш т е д т

Шарипов избегал встреч с Садыковым. И, как всегда бывает в таких случаях, встречался с ним чаще, чем можно было предполагать, хотя у них не было общих знакомых и работали они в областях очень далеких.

Он встречал его то на улице, то на избирательном участке, а однажды он увидел Садыкова на экране телевизора - показывали участников какого-то совещания не то торговых работников, не то местной промышленности.

И при каждом таком случае Шарипов вспоминал его не таким, каким видел его в прошлый раз, а таким, каким был Садыков в тот зимний день, когда он стоял перед столом Степана Кирилловича - пришибленный, худенький, маленький, а за окном падал на землю чистый, белый, пушистый снег.

Был ли он действительно так виноват, как ему казалось в тот день? У госпиталя дежурил Садыков. Но Шарипов хотел во что бы то ни стало сделать тот снимок, который ему не удался. Нужна была фотография графа Глуховского - он это понимал. Очень нужна была. Она бы и теперь пригодилась, если жив еще этот граф. Он снова забрался на чердак здания бывшей школы, превращенной в госпиталь для солдат армии Андерса. Сфотографировать графа ему так и не удалось. И когда он возвращался, увидел, как через боковые двери во двор вышел таджик в рваном халате и торопливо направился к ишаку, привязанному к забору. Шарипов подошел поближе, и тогда человек в халате прикрыл лицо рукавом и погнал ишака к выходу. "Хрр, - подгонял он ишака, - хрр". Это "хрр" и обмануло Шарипова. Он решил, что это не Глуховский - так мог покрикивать только человек, с детства подгонявший ишаков. Это и еще то, что он выругался по-таджикски, когда ишак задержался в воротах.

Он промолчал тогда о том, что видел этого таджика на ишаке. Коваль не простил бы ему, что он упустил графа Глуховского. Садыков был человеком новым, с него спрос меньше, и то Степан Кириллович предложил ему уйти в интенданты.

А ведь могло все случиться иначе. Если бы он сказал. Могло случиться так, что Коваль предложил бы ему, Шарипову, перейти в интендантство. А Садыков остался бы...

"Нет, - подумал Шарипов.
– Я бы не ушел. Я бы ни за что не ушел. Я бы упросил Степана Кирилловича. Это единственное, о чем я мог бы просить даже на коленях. Но я промолчал. И не люблю вспоминать об этом".