Но ты не беспокойся - все будет хорошо, только не огорчай ее. Крепко целую. Твоя сестричка Женя".

Обратного адреса не было.

– Павлик - это понятно, - сказал Степан Кириллович.
– Но кто такой Коля? Где он "превращает одни вещества в другие"? Какой радиоприемник испортился? Нужно немедленно выяснить, кто опустил это письмишко в ящик. И еще одно... Вот познакомьтесь с этим воззванием.

Степан Кириллович протянул Шарипову небольшую листовку, представляющую собой сложенный вдвое лист хорошей бумаги. На ней курсивом, так, словно это было написано от руки, был напечатан текст на английском языке. К листовке скрепкой был приколот машинописный перевод.

– Такие листки были розданы всей этой группе туристов. Невинная шуточка. Исторический документ. Письмо Исаака Ньютона.

– Это провокация, - сказал Шарипов.
– Честные люди не примут это письмо за инструкцию. А агенты в таких устаревших инструкциях не нуждаются. Это просто глупая шутка.

– Глупая, согласен. Но не шутка. И для начала было бы любопытно выяснить, насколько эти сочинение отвечает тому, что в самом деле писал Ньютон.

– Хорошо, - ответил Шарипов.
– Начну с того, что сам это проверю.

Шарипов решил встретиться с Рустамом Курбановым - доцентом педагогического института. Курбанов был известен как крупнейший в республике знаток английского языка и истории Англии. В институте ему сказали, что Курбанова легче всего застать в библиотеке, где он проводит свое свободное время, там в библиографическом кабинете он даже принимает зачеты у студентов.

– Это действительно письмо Ньютона Астону, - сказал Курбанов, возвращаясь с толстой книгой, в которую, раскрыв ее в нужном месте, он вложил палец.
– Оно было написано в 1669 году.

– Но текст, который я вам дал, точно совпадает с тем, что писал Ньютон?
– спросил Шарипов.

– В общем довольно точно, - ответил Курбанов, усаживаясь за стол и раскрывая книгу.
– Тут только пропущены такие слова...

Водя пальцем по строчкам, он стал медленно переводить:

– "Если Вы встретитесь с какими-либо превращениями веществ из их собственных видов, как, к примеру, железа в медь, какого-нибудь металла в ртуть, одной соли в другую или в..." Как это называется? Не кислота, а это... в химии?

– Щелочь?
– подсказал Шарипов.

– Именно щелочь, - обрадовался Курбанов.
– "...одной соли в другую или щелочь, то обращайте на это наибольшее внимание, так как нет опытов в философии, более проясняющих и обогащающих, чем эти".

– Вот, значит, как?
– удивился Шарипов.
– А именно этих слов, вероятно, и не следовало пропускать, - добавил он негромко.

– Да, - неожиданно поддержал его Курбанов.
– В наше время превращение одних элементов в другие дело куда более актуальное, чем во времена Ньютона.

– Я очень рассчитываю на то, - холодно попросил Шарипов, - что вы никому не станете рассказывать, по какому вопросу я к вам обращался.

Курбанов в ответ пожал плечами так, что Шарипову стало неловко за свою просьбу.

Г л а в а п я т н а д ц а т а я, содержащая

биографические сведения

Мой дядя самых честных правил.

А. П у ш к и н

Когда Рустама Курбанова отправляли на войну, мать его, старая Зульфия, не плакала. Так велико было ее горе, таким безнадежным представлялось будущее, что она и плакать не могла, а только тихо приговаривала: "О, худо джон, худо джон - боже мой, боже мой".

Она оставалась одна, старая, больная, без всякой помощи. Рустам, единственный сын, покидал ее.

Соседи провожали на станцию. Цепляясь руками за платье Зульфии, путаясь в ногах и не поспевая за взрослыми, бежал четырехлетний Карамат, круглый сирота, дальний родственник Рустама. Он не понимал того, что происходит, но чувствовал какую-то непоправимую беду и всхлипывал, задыхаясь и шмыгая носом.

Рустам плакал. Страшно было оставлять старую мать, страшно было за свою молодую жизнь. Служба в армии казалась ему трудной, а особенно боялся Рустам фронта, самолетов. Приезжали раненые, искалеченные войной люди, и рассказывали: "Летают самолеты и бросают бомбы. И от бомбы никуда не укроешься, не спрячешься. Вместе с землей выбрасывает человека".

Страшился Рустам службы в армии - был он молод, малограмотен, русского языка совсем не знал, всю свою короткую жизнь провел в горах с овечьими стадами.

Трудно было уезжать от старой матери, и еще в кишлаке оставалась молодая девушка - Ширин; Рустам даже никогда с ней и не разговаривал. Тяжело это - уезжать, ни слова не сказав девушке, которую ты, возможно, полюбил бы.

Плакал Рустам, закрывал рукавом черные глаза свои с голубыми, как у детей, белками. Худое, легкое тело его судорожно дергалось от рыданий.