Володя видел эту собаку. Это была горная овчарка величиной чуть ли не с теленка. Со страшной кудлатой мордой, из желтовато-серой грязной шерсти едва выглядывали словно прищуренные глаза. Она искоса посмотрела на Володю, и только силой воли он подавил желание показать ей спину.

– Так вот я и говорю, - продолжал Раджаб, - чем такое животное отличается от человека?

– Каким бы умным и полезным ни было животное, - с надежной рассудительностью бухгалтера заметил сосед Шаймардона Саид, колхозный счетовод, - сравнивать его с человеком нельзя, как нельзя сравнить тыкву с пятницей, - это просто разные вещи.

– Не такие уж разные, - обиделся за свою собаку Раджаб, - если собака, как зоотехник, ухаживает за больной овцой.

– Все животные, кроме человека, не знают, что они смертны, - сказал Саид.
– И поэтому человек отделен от всех живых существ на земле.

– Человек знает, что он умрет, - ловко выбирая неочищенный рис, заметил старый Шаймардон, - но живет всегда так, словно ему предстоит жить вечно. Хотя рассказывают, что так было не всегда. Вы интересовались нашими старыми историями, - вежливо обратился он к гостю - Володе.
– Так вот, рассказывают, что в те времена, когда пророк Мусса (Моисей) еще ходил по земле, люди знали срок своей жизни. Зашел однажды Мусса в один кишлак и видит, как человек построил дом без крыши. "Почему ты не делаешь крыши? спросил Мусса.
– Ведь когда пойдут дожди, промокнешь и ты и твое имущество".
– "Я не доживу до осени, - ответил человек, - потому что срок моей жизни кончается летом, и что будет с моим имуществом, мне безразлично". Пошел Мусса дальше и видит, что другой человек отрубил саблей голову прекрасному арабскому коню. "Для чего ты это сделал?" спросил его Мусса. "Я завтра умру и не хочу, чтобы на моем любимом коне ездили другие люди". Увидел Мусса в кишлаке этом, как какой-то человек сложил в кучу свои халаты и жжет их, как другой человек режет баранов и мясо бросает собакам, и взмолился Мусса аллаху единому, всемогущему: "Сделай так, чтобы не знали люди срока своей жизни, ибо знание это творит неправедные дела на земле". И сделал аллах по слову его. И я, старик, перебираю рис и выбираю из него камешки, которые могут сломать немногие оставшиеся у меня зубы, в то время как, может быть, следовало бы мне готовить для себя саван.

"Притча, - подумал Володя.
– Это только притча. Хотя действительно человек знает, что смертен, а животные не знают. Но ведь к людям, а не к собакам обращался Конфуций, когда писал: "Если ты не знаешь жизни, что ты можешь знать о смерти?"

Г л а в а с о р о к ч е т в е р т а я, в которой не

происходит ничего такого, что меняло бы ход повествования

И вот я одна-единственная

запаслась у вас таким грузом печали,

что никто не понесет его вместе со

мной.

К а л и л а и Д и м н а

Больше всего он боялся этой встречи. Однажды осколок снаряда на излете, тот, что летит со страшными завываниями, похожими на гудение большого жука, и совершает иногда самую неожиданную траекторию, влетел в окоп и вонзился в живот политрука Еременко. Политрук упал на спину, охнул и закричал: "Помогите!" "Фельдшера!" - приказал Шарипов. Но пока бегали за фельдшером, он склонился над политруком, взял осколок за край - он торчал наружу, зазубренный, оборванный, - и потянул его. Осколок рвал тело, а он тянул его, и до сих пор помнил особое ощущение, которое осталось у него и после того, как он вытянул осколок и перевязал политрука, - он почувствовал, что у него словно отвердели скулы, стали жесткими и чужими. А люди, которые при этом присутствовали, говорили, что у него тогда было такое спокойное лицо, словно он всю жизнь был хирургом.

И вот теперь снова не покидало его это странное ощущение, хотя прошло уже больше двух часов, как он ушел от Зины.

Странный это был разговор.

– А, Давлят, - сказала Зина так, словно он только что вышел и сейчас же вернулся.
– Ты не волнуйся. Я вполне нормальная. Все думают, что я сумасшедшая, а я нормальная, хотя очень бы хотела сойти с ума. Мне бы тогда было легче. Но я просто не могу.

– Я хотел спросить, - сказал Шарипов с трудом, - не нужно ли чего-нибудь, не могу ли я чего-нибудь сделать?

– Нет, - сказала Зина и улыбнулась как-то странно, застенчиво и вместе с тем проницательно.
– Мне и прежде немного нужно было. А уж теперь...

Шарипов молчал. Зина смотрела на него спокойно, все так же улыбаясь своим мыслям. Плоское лицо ее с подглазьями цвета синеватого пепла сегодня казалось удивительно похорошевшим, и в этом было что-то особенно неприятное и страшное.

– Странно, - сказала она вдруг, - вот как ты думаешь, все люди знают, что когда-нибудь обязательно умрут?

– Думаю, что все, - нерешительно ответил Шарипов.

– Но ни один человек не знает, когда это должно случиться. Если бы я знала, что ему осталось так мало, я бы его освободила.

– От чего освободила?
– не понял сразу Шарипов.

– От себя. Чтоб он устроил свою жизнь так, как ему хотелось. Как он мечтал...

Шарипов пожал плечами.

– И все-таки, - спустя минуту продолжала Зина.
– Вася - это было самое лучшее из всего, что я видела в жизни. Ах, Давлят, - усмехнулась она, - разве ты понимаешь, что это значит - держать в руках самое дорогое для тебя из всего, что есть на свете, и чувствовать, что его нужно отдать... Освободить...

Зина вдруг строго и внимательно посмотрела на Шарипова и спросила:

– Ты женишься на этой своей Ольге?

– Очевидно, женюсь.

– Мне она не нравится. Не такая, по-моему, должна быть жена. Она полов как следует не вымоет, белья не постирает - будет в прачечную носить или женщину наймет, которая в три раза старше ее и в пять раз слабее. А может, это и зависть во мне говорит - молодая, красивая, в детстве нужды не знала, не пережила войны. Живы ее родные и близкие. Но я тебе так скажу: если женишься, постарайся, чтобы сразу был ребенок. Это дело не мудрое, а для человека иногда самое важное. Жив был бы сейчас мой Сашка, легче мне было бы.