В это время шагах в двадцати из-за скалы показалась женщина лет сорока; волосы ее были убраны под казацкую шапочку-кабардинку; лицо и шея смуглые, загорелые, над темными сверкавшими глазами черною скобкою лежали густые сросшиеся брови; за поясом у нее была пара пистолетов и татарский нож, в руках турецкая винтовка. Уставя дуло винтовки против казаков, она грозно спросила: "По воле или по неволе?"

– Вот так лучше!
– отвечал захохотав Никита.
– Известно, по воле! И своих не узнала. Варка Ивановна .

– Тьфу вас к черту!
– сказала Варка, опуская винтовку.- Напугали меня. Думала нивесть кто, так принарядился Никита Прихвостень! Откуда, коли по воле?

– Пшеницу пололи.

– Доброе дело! А куколя много?

– Есть, небого!
– отвечал Никита, побрякивая в кармане дукатами.
– Пока с собою носим.

– Милости просим! Отваливайте же камень.. А это новитний (новичок)?

– Еще теленок, а будет волком.

Казаки отвалили камень, и им представилась узкая тропинка, по которой с трудом сошли они и свели лошадей. Лошадей спрятали под навес скалы, а сами отправились в шинок.

Шинок был вроде грота или землянки; он состоял из большой комнаты и двух маленьких по сторонам; маленькие были спальни хозяйки и трех ее племянниц, а большая служила сборным местом для казачьих оргий. Вокруг, под стенами, стояли лавки и столы, в углу бочка пенника, на которой часто, сидя верхом, засыпал какой-нибудь характерник; над нею, в нише, стояли бутылки с разными настойками, ковши, стаканы, на стенах висели сабли, ружья и пистолеты.

Угрюмый Никита вовсе переменился, войдя в этот чудный шинок, где уже ожидала их Варка с бутылкою и чаркою в руках; три девушки, очень недурные, сидя у окна, что-то шили.

Сонце низенько, вечiр близенько,

Прийди до мене, моє серденько!

– весело пропел Никита, принимая чарку; выпил, разгладил усы и, обратись к девушкам, сказал:

– Здравствуйте, мои перепелочки! Живи, здоровы? Ждали в гости доброго казака?

– Куда как ждали!
– закричали девушки в один голос.
– Много вас таких поганых!

– Та-та-та, го-го-го, затрещали, сороки! А покажет поганый польское золото, не так запоете... Ба! Что это за новый крест у вас на том берегу?

– То так, - отвечала шинкарка, - третьего дня подгуляли хлопцы, немного поспорили, да один и остался на месте.

– Все по-прежнему, горячие головы! Кто ж остался?

– Старый хрен, войсковый писарь, - сказала смеясь Татьяна, - стал меня целовать, дурень, при всех; я закричала: казаки заступились за меня, да Максим Шапка так как-то нечаянно хватил его саблею, что он уже и не встал с места.

– А попробую я поцеловать тебя; посмотрю, убьет ли кто меня, - сказал Никита, обвивая рукою шею Татьяны.

– Отвяжись! Еще не выросли руки обнимать меня! Право, закричу, сейчас закричу! Вот, вот, вот закричу!

– А я тебе вот этим рот зажму, - говорил Никита, - держи покрепче зубами!
– И, дав ей в рот червонец, начал целовать, приговаривая: "Экая королевна!" - Что ты сидишь, братику Алексею, как ополудни сова на березе? Пей, гуляй - я плачу! Видишь, как весело! Пой песню, подтягивай за мной:

Давай, Варко,

Еще чарку,

И поповичу под варку.

Выпьем - небу станет жарко!

Ox, моя Татьяна,

Чернобрива кохана!

У красавицы шинкарки,

У казацкой тетки Варки,

Много водки, меду, пива,

И племянницы на диво!

Ox, моя Татьяна,

Черноброва кохана!

Белогруда и красива

Татьяночка чернобрива,

И блестит меж казаками,

Как дукат меж пятаками!

Ох, моя Татьяна,

Чернобрива кохана!

Вот вам и песня, сейчас сразу сложил, такая моя натура казацкая - хмель в голову, песня из головы, а ничему не учился... Эх, братику Алексею! Что-то было б из меня, если б учили, как вашего брата!

К вечеру приехали еще человека четыре казаков поминать, как они говорили, покойного писаря, и поднялась страшная кутерьма. Никита бросал злотые и червонцы и, беспрестанно щелкая себя по носу, ворчал:

"Уж тут! Уж уселся, проклятый! Вот божее наказание!"

– Если б музыку, - сказали казаки, - то-то была бы потеха!..

– Истинная была бы потеха, - прибавил Никита.

– У меня есть бандура; Супоня на прошлой неделе заложил за бутылку водки, - говорила шинкарка.
– Играйте, коли умеете.