– Рад... Ты, братику, веруешь во Христа?

– Верую.

– А что тебе говорил кошевой?

– Поважать старших, бить католиков и бусурманов.

– Добре!

– Говорил стоять до смерти за общину и святую веру, ничего не иметь своего, кроме оружия; не жениться.

– Добре, добре! И ты согласен?

– Согласен, батьку.

– А еще что?

– А после сказали: ты еси попович, так и ступай в Поповичевский курень; там же и казаков теперь недостает.

– Правда, пет у меня теперь и четырех сотен полных: много осталось в Крыму, царство им небесное!.. А что был за курень с месяц назад, словно улей!.. Ну, перекрестись же перед образами и оставайся в нашем товаристве.

Между тем куренные кухари (повара) уставили столы деревянными корытами с горячею кашей и такими же чанами с вином и медом, на которых висели деревянные ковши с крючкообразными ручками - эти ковши назывались в Сечи "михайликами", - разносили хлеб и рыбу, норовя, чтоб она была обращена головою к атаману; принесли на чистой, длинной доске исполинского осетра, поставили его на стябло (возвышение) перед атаманом и, сложив на груди руки, низко поклонились, говоря: "Батьку, вечеря на столе!"

– Спасибо, молодцы, - сказал атаман, встал, расправил седые усы, выпрямился, вырос и громко начал: "Во имя отца и сына и святого духа".

– Аминь!
– отгрянуло в курене, и все благоговейно замолкло.

Куренной внятно прочел короткую молитву, перекрестился и сел за стол. Это было знаком к ужину: в минуту казаки уселись за столы, где кто попал; пошли по рукам михайлики, поднялись речи, шум, смех.

– Да у вас на Сечи едят чисто, опрятно, а как вкусно, Хоть бы гетману!
– говорил Алексей своему товарищу Никите.
– Одно только чудо...

– Знаю, - отвечал Никита, - что мы едим из корыт? Правда?

– Правда.

– Слушаи-ка нашу поговорку: вы едите с блюда, да худо, а мы из корыта досыта...

– Дурни ж наши гетманцы: они перенимают у Запорожья только дурное, а на хорошее не смотрят.

– Люблю за правду; видно, что будет казак. Выпьем еще по михаилику.

К концу ужина кухари собрались в кучку среди куреня, атаман встал, за ним все казаки, прочитал молитву, поклонился образам, и все казаки тоже; потом казаки поклонились атаману, раскланялись между собою и отвесили по поклону кухарям, говоря: "Спасибо, братики, что накормили".

– Это для чего?
– спросил Алексей Никиту.

– Такая поведенция, из политики. Они такие же казаки, лыцари, как и прочие: за что ж они нам служили? Вот мы их и поважаем

После ужина куренной подошел к деревянному ящику, стоявшему на особом столе, бросил в него копейку и вышел из куреня; казаки делали то же.

– Бросай свою копейку, - сказал Никита Алексею, - завтра на эти деньги кухари купят припасов и изготовят нам обед и ужин.

"Чудные обычаи!" - думал Алексей, выходя из куреня. А вокруг куреня уже гремели песни, звенели бандуры; кто рассказывал страшную легенду, кто про удалой набег, кто отхватывал трепака... И молодая луна, серебряным серпом выходя из-за высокой колокольни, наводила нежный, дрожащий свет на эти разнообразные группы.

VIII

Проснувшись рано утром, Алексей-попович заметил в курене необыкновенное движение - казаки наскоро одевались, брали оружие и торопливо выходили. Возле церкви был слышен глухой гром.

– Зовут на раду, - сказал Никита, - пойдем!

– Пойдем, - отвечал Алексей.
– Зачем же нас зовут?

– Придем, так услышим. Может, поход куда или что другое, бог его знает!

Площадь перед церковью Покрова кипела народом; у столба, среди площади, стоял доубищ (литаврщик) и бил в литавры. В растворенных церковных дверях виднелись священники и диаконы в полном облачении. Но вот зазвонили колокола, засверкали перначи, бунчуки, зашумели войсковые знамена; преклоняясь до земли, явился кошевой атаман. Священники вышли к нему со крестами, народ приветствовал громким "ура". Кошевой был одет, как простой казак: в зеленой суконной черкеске с откидными рукавами,в красных сапогах и небольшой круглой шапочке-кабардинке, обшитой накрест позументом, только булава, осыпанная драгоценными камнями, да три алмазные пуговицы на черкеске, величиною с порядочную вишню, отличали его от рядового запорожца, между тем как бунчужные и другие из его свиты были в красных кафтанах, изукрашенных серебром и золотом.

Кошевой приложился к кресту, взошел на возвышенное место, нарочно для него приготовленное, и, обнажив свою бритую голову, поклонился народу.

– Здоров, батьку!..
– закричал парод и утих. Литавры перестали бить, колокола замолкли.

– Я вас созвал на раду, добрые молодцы, запорожское товариство! Как вы присудите, так тому и быть.

– Рады слушать!
– закричали казаки.

– Вам известно, молодцы, что бог взял у нас войскового писаря. Так богу угодно; против его не поспоришь. Жил человек и умер, а место его всегда живи: другой человек живет на нем. Так и мы умрем, и после нас будут жить!

– Правда, батьку! Разумно сказано!
– отозвалось в толпе.

– Вот и у нас теперь осталось место войскового писаря; изберите, молодцы, достойного человека.

Кошевой спокойно стал, опершись на булаву, а меж народом пошел говор; тысячи имен, тысячи фамилий слышались в разных концах; не было согласия. Долго стоял кошевой, наконец поднял булаву, махнул - и говор прекратился.

– Вижу, - сказа-л кошевой, - что дело трудное: Ивану хочется Петра, Петру - Грицка, а Грицку - Ивана, и кто прав? Дело темное, в чужую голову не влезешь, будь спор о храбрости, о характерстве, сейчас бы решили - это дело видимое; а письменность не по нас...