– Жил-был, - начал Гадюка сказочным тоном, - один полковник, как бы и твоя милость, и стало скучно полковнику, нигде места не нагреет, ходит из комнаты в комнату, хлеба кусок не идет ему на душу, чарка не льется в горло, как бы...

– Что как бы?
– спросил полковник, ставя на стол опорожненную чарку.

– Хотел сказать, как бы и твоей милости, да вижу, что чарки, благодаря бога, лезут к тебе в рот, словно вечером воробьи под крышу.

– А тебе завидно, собачий сын! На, выпей чарку да говори хорошенько, чтоб у тебя слова не летели, как воробьи из-под крыши.

– Хорошо сказано, - продолжал Гадюка, выпивая чарку, - теперь пойдут слова, словно молодые утки выплывают из тростника рядом за маткою. Вот сгрустнулось полковнику, и стал он от скуки рассматривать новое ружье, что купил недавно за так гроши_ (отнял) у какого-то не то ляха, не то немца.

– Молодец был полковник!

– Видно, молодец. Долго смотрел он на ружье: на ружье была хорошая оправа, серебряная; по серебру будто пером выведены люди, и звери, и казаки; головки у винтов коралловые, а прицельная мушка на стволе золотая.

– Не в оправе дело. А хорошо било оно?

– Не знаю; говорят, упало раз со стены, с гвоздя сорвалось, что ли, да прямо на бутыли с наливкою, бутылей с десять стояло внизу на полу - все сразу перебило.

– Хитро! А дурацкие речи, Гадюко!

– Статься может; не моя вина, за что купил, за то и продаю. Вот посмотрел полковник на ружье да и захотел его попробовать от скуки; собрал сотню молодцов, сел на коня и молодцы сели, и поехали в Польшу погулять.

– Хорошо, Гадюко, добрая сказка.

– Не сказка, а быль.

– Один черт, что сказка, что быль.

– Один, пане, да не одной масти. Вот едут они в Польше густым лесом, а в лесу пахнет луком не луком, чесноком не чесноком, нехорошо пахнет. "Ген, хлопцы, - сказал полковник, - чуете, ли вы, пахнет неверною костью?" "Чуем, - отвечали молодцы, - жидом пахнет". Послали разъезд; разъезд вернулся и говорит:

"С версту отсюда над рекою стоит местечко" - "Много народа? Большое местечко?" - спросил полковник. "Я лазил на дерево, - отвечал один разъездный казак, - и все высмотрел: местечко большое, и площадь есть, и костел, и лавки, а народу не заметил - все жиды, словно в муравейнике; жид на жиде да жидом погоняет". После этого казаки слезли с лошадей, притаились в глубоком овраге и выжидали вечера, чтоб ударить на местечко.

– Молодцы!.. Уж не про Хвилона ли миргородского эта быль?

– Может, про Хвилона, может, и нет; раз сказал я: за что купил, за то продаю.

– Хорошо, говори, да подай мне другую бутыль; эта пуста, как наши кобзари: ничего нет нового! Добрая сказка! Самого забирает в лес, душе весело! Ну?

– Настал вечер, - продолжал Гадюка, - а это было в пятницу против субботы. Пораньше собрались жиды домой, заперли лавки, пересчитали барыши впотьмах, чтоб никто не видел, и тогда уже зажгли свечи; у самого бедного горело свеч двадцать, хоть и тоненьких, маленьких, да двадцать - шутка ли?

– Неужели ты, Гадюко, веришь, что есть бедные жиды? Откуда же взялась пословица: много денег, как у жида.

– Нет, у всякого жида много серебра и чолота, а все-таки у одного меньше, у другого больше, вот последний и будет богаче.

– Так Ну-ну? А казаки где?

– Дойдет и до казаков. Зажгли жиды свечи - и в местечке стало светло, будто в праздник какой, а это было в постный день, в пятницу!..

– Слыхано ли!.. Нечестивые!

– Кроме того, что начинался шабаш, у жидов было и другое веселье: в тот день они держались и стар и мал за райское яблоко.

– Врет твоя быль. Гадюко! Где бы они достали райское яблоко?

– Оно не райское: куда им до рая! А так называется. Приедет какой-нибудь жид в город, простой жид, как и все - в ермолке, в пейсиках, и называет себя не жидом, а хосегом, - это то у них старшой, - вот назовет себя хосетом, приехал, говорит, из Иерусалима, привез старые жидовские деньги и райское яблоко. Идет к нему каждый жид, дает деньги, подержится за. яблоко и трет себе руками лоб: это, говорят, здорово; а женщины покупают у хосета старые деньги, словно полушки из желтой меди с дырочками, дают за полушку червонец и вешают детям на шею, чтоб лихорадка не пристала, что ли!

– Вот дурни!

– Известно Вот в этот вечер пришел в свою поганую хату жид Борох, а у него лоб красный-красный - натер, говорит, яблоком, - пришел и сын, не то ребенок, не то человек, а так подлеток Старуха, Рохля, жена Бороха, тоже была у хосета, купила старую полушку и нацепила ее на шею трехлетней дочке; дочка бегала вокруг стола, пела, кричала, а Борох с женою и сыном ужинали гугель, по-нашему лапшу, с шафраном, да рыбу с перцем, да редьку вареную в меду, а закусывали мацою, лепешками без всего, на одной воде, даже без соли.