Он показал нашивку на плече. Она была продырявлена в двух местах.

— В голову целились, мерзавцы.

Арнольд брезгливо поморщился и, глядя перед собой, стал набивать трубку, потом с иронической усмешкой посмотрел на фельдфебеля.

— Тяжелая служба, Новак.

— Очень тяжелая, господин обер-лейтенант. Уж очень много у нас в роте горластых и непослушных.

— Ну, ладно, Новак. Вы — верный слуга короля, и, пока живы такие, как вы, нечего бояться. Подайте мне обо всем этом рапорт, а раненых отпустите.

— Как же, господин обер-лейтенант, а следствие?

— Для ареста у вас нет оснований. Вы же их не поймали с поличным. Верно?

— Верно, к сожалению.

— Ну вот видите.

— Но могу я сообщить господину обер-лейтенанту Аахиму, чтобы он обратил на них внимание?

— Это не наше дело, Новак. Господин батальонный врач сам может установить — самоувечье это или нет. Напишите рапорт, я передам дело в батальон, но раненых отпустите.

Взгляд мой упал на стол Арнольда. Массивная стеклянная чернильница со знакомым рисунком, наполненная зелеными, как весенняя трава, чернилами, желтая ручка с пером рондо и остро отточенный красно-синий карандаш, пресс-папье… Боже мой, то же пресс-папье и тот же зеленый сафьяновый бювар… Нарезанная длинными полосами бумага, прекрасная толстая бумага… Листы перенумерованы синим карандашом, на одном из них подчеркнутый заголовок. Да ведь это статья, честное слово, статья. И знакомые предметы, славные, родные предметы…

— Новак, я вам еще раз напоминаю, что мы ждем эрцгерцога, который может прибыть каждую минуту.

— Об этом не извольте беспокоиться, господин обер-лейтенант. Их королевское высочество будут всем довольны.

Эти предметы…

Я очнулся, когда фельдфебель уже исчез. Он ушел с тем, что напишет обо всем рапорт, ушел с таким чувством, что господин обер-лейтенант Шик опять на стороне солдат. Ведь отпустить четырех раненых преступников, это же… А за его королевское высочество командир может не беспокоиться.

— Удивительный тип этот Новак, — сказал я.

— Зверь, — ответил через плечо Арнольд, нервно и торопливо собирая со стола листы бумаги.

Я все еще не могу вырваться из-под обаяния лежащих на столе вещей.

— Спасибо за книгу, Арнольд. Я много извлек из нее, — говорю я с намерением завязать беседу.

— Очень рад, — безразлично отвечает он, продолжая собирать листы.

Один из них упал, я нагнулся и поднял.

— Что пишешь? Статью?

— Нет.

Молчание. Он прячет бумаги в зеленый сафьяновый бювар и поворачивается ко мне.

— Небольшой трактат.

— О чем?

— О латрине номер семь.

Я вижу в его глазах издевку. От его враждебности во мне все увядает. Пробуем говорить об Элле, о Швейцарии. Разговор не клеился, и мы никак не могли попасть в прежний тон. По приходе я просил Фридмана вызвать капитана Лантоша или кого-нибудь из штаба бригады. Время от времени подхожу к двери и спрашиваю: «Еще не связались?»

— Прости, Арнольд, что я тебя беспокою, — говорю я, собираясь уходить.

— Пожалуйста, пожалуйста.

Перед уходом роюсь в книгах Арнольда. Выбираю маленькую свежую книжку «Военные очерки» Жигмонта Морица.

— Читал? — спрашиваю я.

— Отвратительно.

Мне хочется сказать: «Арнольд, будем откровенны. Ведь так не может продолжаться». Но не могу: самолюбие делает меня немым. Я уже прощаюсь, когда вдруг входит Бачо. Как всегда, с открытой душой, дружески обнимает меня.

— Тибор, я говорил со штабом батальона. Там верят и не верят, понимаешь? Надо бы их сломить. Как обстоит дело сейчас?

— Плохо. Мой унтер заявил, что итальянцы уже близятся к окончанию работ, если уже не закончили. Что говорят в штабе батальона насчет эрцгерцога — едет он или не едет?

— Собирается, собирается.

И вдруг, не знаю, как это случилось, — возможно, что Арнольд сказал что-нибудь колючее, — но я взорвался:

— Разве это война? Разве это армия? Под нами ведется подкоп, все это знают и вдруг приказывают молчать, ничего не слышать и корчить веселые лица. Это же сумасшествие! Мы тут сидим как на иголках, а командование и штабы собираются разыгрывать пустую комедию и зарывают нам рот. «Maul halten und weiter dienen». [26] В тени победы, добытой кровью и героизмом солдат и фронтовых офицеров, шайка бездельников разукрашивает себя медалями и крестами. Разве это служба, война? Мне иногда кажется, что это не явь, а какой-то сумасшедший кошмар.

— Ого, ты уже законченный антимилитарист, друг мой, тебе остается только записаться в партию Чуторы, — иронически заговорил Арнольд.

— Лучше Чутора, чем капитан Лантош.

— Ну, брось, Матраи, — сказал Бачо, обнимая меня. — Может быть, положение вовсе не так трагично.

— Фенрих Шпрингер придерживается другого мнения, — ответил я взволнованно, — так же как и Дортенберг. Ефрейтор Эгри и рядовые Чордаш и Ремете тоже иначе расценивают положение, а командование и большая часть офицеров батальона утратили чутье и не ориентируются в создавшейся обстановке.