Потом Аугусто написал короткое грустное письмо Берте и ответил Патрисио, которого потрясла смерть лейтенанта. Написал родителям и Хуану. Только ему Аугусто сообщил о постигшей его неудаче.

Дни шли своим чередом.

Деревушка была маленькой и грязной, с низенькими бедными домишками, с единственной улицей. Других Аугусто не знал, хотя они, возможно, и были. В конце улицы стоял полуразвалившийся ветхий дом. Один из углов обвалился, засыпав камнями и известкой скотный двор. В доме не было ни дверей, ни окон. Сохранились только фундамент и первый этаж. Рота Аугусто заняла его под жилье. Температура в доме не поднималась выше нуля. Стужа стояла нестерпимая. Ветер, словно ножом, пронизывал дом насквозь и по ночам заставлял солдат стонать. Мороз впивался в их окоченевшие тела, пробирал до костей, грыз и терзал своими мелкими острыми зубами.

Скотный двор был огромный и грязный. Из канализационной трубы непрерывно сочилась вонючая жижа, которая скапливалась в огромных лужах. Если солдаты пытались обойти эти лужи, когда выстраивались перед едой и перед военными занятиями, капитан приходил в ярость.

— Вы кто, солдаты или барышни?

И тогда солдаты шли напрямик. Ломали лед, шлепали по снегу, воде и сразу же оказывались перепачканными в глине. Выстраивались прямо в лужах, увязая в грязи по щиколотку. Ругали на чем свет стоит Пуэйо. И смеялись.

«Они всегда смеются, эти замечательные, измученные парни!» Аугусто смотрел на солдат с нежностью и не мог понять, зачем капитан заставляет их страдать так бессмысленно. Пуэйо видел, как они дрожат от холода, видел их промокшие, грязные ноги и говорил сержантам:

— Я знаю, как надо с ними обращаться. Если они замерзли, прикажите им бежать рысью.

За деревней простиралась серая, удивительно скорбная равнина. По равнине проходила дорога. Белая, с одним деревом. Одним-единственным деревом. Солнце не выглянуло ни разу. Пепельное небо касалось земли своим холодным, окоченевшим брюхом. Точно труп, повисший вниз лицом над равниной. Иногда шел снег, но равнина по-прежнему оставалась серой. Мороз сделал ее упругой и шероховатой, как кожа акулы. Каждый день были учения. Маршировали по дороге, цепью бежали по суходолу и жнивью. Ползли по смерзшейся, покрытой инеем земле. Лицо и руки посинели от холода. Губы и кожа потрескались от ветра. Аугусто часто провожал солдат. Как только работы в канцелярии стало меньше, капитан велел Аугусто выходить со взводом. «Пусть не строит никаких иллюзий». Капитан ни на минуту не оставлял Аугусто в покое. Едва выпустив из рук винтовку, тот хватался за перо, не один вечер пришлось просидеть за работой после ужина. «Я собью с него спесь», — решил капитан. И уже считал, что достиг своего. Аугусто больше не улыбался, голос его звучал жестче, взгляд стал твердым. Он выглядел грустным, подавленным. Но причина тому была совсем иная, не та, что думал капитан. Военные учения и работа писаря не очень тяготили Аугусто. У него хватало других поводов для плохого настроения. Берта написала ему, что они вернулись в Сарагосу. Ее и сестру устроили на хорошо оплачиваемые места в фалангистской организации. Живут они скромно. Отец оставил должность почтового служащего в каком-то заштатном провинциальном городке и поступил на барселонскую бумажную фабрику, снабжавшую нескольких клиентов, которых он нашел. На материальном положении семьи очень сказалось то, что многие поставки прекратились из-за войны. Берта была вынуждена устроиться на службу, И Аугусто страдал от мысли, что его невесте приходится самой зарабатывать на жизнь. Он не сомневался, что девушке это не по душе. И Хуан не отвечает. Он послал ему четыре письма подряд. Одно, то, что вернулось обратно, в отель в Сарагосу, и три в Бургос. Аугусто не знал, что и думать о молчании друга. И чувствовал, как понемногу им овладевает уныние.

Как-то вскоре после его разжалования Аугусто поговорил с лейтенантом Барбосой. Тот пришел в ярость.

— Это черт знает что такое! Но ты не беспокойся. Я сделаю все что могу, но тому, что он задумал, не бывать.

Даже Диас, человек неразговорчивый — с ним Аугусто никогда не откровенничал, — оставил свою обычную сдержанность и яростно ругал капитана, который так измывался над своими подчиненными.

— Вчера он зашел к нам и заявил, что мы не работаем с тех пор, как ты здесь. А мы головы от стола не поднимаем! Не имеет он права так говорить! Каждый день меня спрашивает, как ты работаешь, и требует, чтобы я посылал тебя во взвод.

— Ну и черт с ним!

— Черт о ним, черт с ним… Может, он думает, я негр? Тебя ни за что, ни про что разжаловал. А теперь ко мне привязался… Знаешь, он сказал: «Гусман меня возненавидит», — и злобно так рассмеялся.

— Ненавидеть его? Мне кажется, я уже неспособен. Конечно, он причинил мне много неприятностей и любить мне его не за что, и все же… Он странный человек, какой-то одержимый, но что с ним поделаешь…

Эспиналь тоже зашел повидать Аугусто. Сначала он молчал, не зная с чего начать. Потом заговорил:

— Ты не беспокойся. Самое неприятное — эта волынка: построение, занятия, перекличка. Ну и, конечно, караул. Зато на фронте ты ни о чем не думаешь… И, уж во всяком случае, тебя никто не трогает. Ты делаешь свое дело, и никто к тебе не лезет.

— А идти цепью… Мне кажется, если мы пойдем цепью, меня обязательно убьют.

— Ну что ты выдумал. Гораздо хуже было в окопах Суэры и на Эль Педрегале. Пробежишь немного, окопаешься, снова пробежишь, и так все время. Только надо сохранять спокойствие во что бы то ни стало. Все равно от судьбы не уйдешь. Тебя могут ранить. Ляжешь в госпиталь, — а потом домой в отпуск. Сейчас ты волнуешься, думаешь о всякой всячине. А мертвые не думают, не страдают. Лежат спокойно. Самое страшное — ждать: убьют тебя или нет. Все остальное не страшно, не бойся. Командуют в наступление. Что остается? Идти. Я же говорю, главное — спокойствие. Какая разница: каптер или капрал. От судьбы не уйдешь.

Аугусто знает, что Эспиналь — человек немногословный и заставляет себя говорить, только желая успокоить его, Аугусто. Он понимает, что следовало бы прийти на помощь другу, поддержать этот великодушный порыв. Но не может. Он думает: «Все это очень хорошо, но я не хочу умирать. И я знаю, что меня ждут страдания».

На кухне к Аугусто относились сочувственно. Замолкали, когда он входил, и печально поглядывали в его сторону.

Аугусто ценил молчаливую поддержку товарищей. Он заметил, что Кастильо и Негр держатся как-то настороженно, виновато. Почему? Но тут же отгонял от себя всякие подозрения. «Хватит с меня! — думал он. — Хватит!» Кастильо и Негр избегали его взгляда. Опускали глаза, что-то бессвязно бормотали и старались поскорее улизнуть. Трактор оставался таким же неотесанным, ни о чем не размышлял и, как всякий физически здоровый человек, ко всему относился просто и спокойно. Аугусто перевели во взвод? Значит, так надо.

Однажды Лагуна не выдержал.

— Во всем виноват эта сволочь Кастильо, — со злобой сказал он.

Аугусто ничего не ответил. Он не хотел этому верить. Иногда появлялось желание расспросить поваров, но он сдерживал себя. Если ему и подложили свинью, лучше об этом не думать. «Хватит с меня!»

После обеда получили приказ выступать. Сейчас уже вечер. Рота готова. Капрал Гусман положил руку на холодный ствол винтовки. Настроение у него дрянное. Письма, и те, что он пишет, и те, что получает из дому, какие-то пустые, бессодержательные. Они, без сомнения, обманывают друг друга: «Чувствуем себя хорошо». Даже письма Берты кажутся ему холодными. Девушка вынуждена работать. Смерть зятя была для нее тяжелым ударом. Этим, наверно, и объясняется сдержанность писем. Но разве горе не должно было сделать их более теплыми, более ласковыми. И Хуан не отвечает. Совсем недавно Аугусто отправил ему письмо с пареньком из Бургоса, получившим отпуск. Он не упрекал Хуана ни в чем и писал ему: «В эти трудные минуты мне нужны твоя дружба и поддержка. И особенно нужно отстоять и оправдать мою любовь к тебе. Подумай об этом, Хуан».