Аугусто не покидало беспокойство. Он попросил батальонного шофера, чтобы тот поучил его управлять машиной. Водитель даже разрешал ему иногда крутить баранку. «Я сделал все что мог», — успокаивал себя Аугусто. И теперь ему казалось, что остается лишь ждать, не терзаясь, того, что уготовано ему завтрашним днем.

Обычно один или два раза в неделю ездили за продуктами в Калатаюд.

Аугусто написал об этом невесте. Берта ответила, что попросит отпуск, если будет точно знать, когда он приедет. «Теперь я ничтожная служащая и не могу располагать собой, как прежде». Но Аугусто узнавал, что едет в Калатаюд, только накануне вечером. И не считал себя вправе настаивать на встрече. Пришлось отказаться и от этой надежды увидеть Берту. У Берты в Калатаюде были близкие родственники. Не навестит ли их Аугусто, спрашивала она и предлагала на всякий случай их адрес. Обида прошла, подозрения мгновенно улетучились. Он по-прежнему был уверен в своей невесте.

Как-то они поехали в Калатаюд накануне рождества. Аугусто купил халвы, пирожных и бутылку шампанского.

— Что это ты тащишь? — спросил его Рока.

— Да так, пустяки. Хочу хорошенько отпраздновать рождество и мой перевод в вашу роту.

Устроились в сарае, высоком, темном, затканном паутиной. На ужин Аугусто пригласил Року, Эспиналя, поваров Прадо и Хинольо и их подручного Карлоса — Хромого. Рока любил, чтобы все было как надо, и приятелям пришлось покрутиться. Он проявлял поистине женский вкус, когда надо было навести чистоту и украсить помещение, в таких случаях Рока не знал пощады. Друзья воспользовались отсутствием Аугусто, который ходил к командиру роты.

А когда он вернулся, довольные показали свою работу. Стол смастерили из ящиков, накрытых белой бумагой. Под потолком развесили гирлянды. Зажгли несколько свечей. Но больше всего тронул Аугусто плакат: «Добро пожаловать в первую роту! Счастливого рождества, Аугусто!»

— Спасибо! — пробормотал он. — Большое вам всем спасибо!

Аугусто ждал еще один сюрприз, за которым вызвался сходить Хинольо.

— Теперь моя очередь, — сказал он.

— Нет, нет, — запротестовал Прадо, — ты еще уронишь кастрюлю и все испортишь. Если хочешь, можешь мне помочь.

— Ну уж нет, иди сам, — надулся Хинольо.

Прадо вошел с кастрюлей. В ней было рагу из курицы или что-то в этом роде. О чем еще они могли мечтать! Еду разделили поровну, чтобы угодить Аугусто.

— Какие же вы отличные ребята! — растроганно воскликнул он.

Ужин был роскошный. Обжора Хинольо так наелся и напился, что вскоре не мог дохнуть. То и дело его кто-нибудь спрашивал:

— Хочешь еще?

И Хинольо протягивал свою миску.

— Подбрось кусочек!

Не успевал он опрокинуть кувшин вина, как требовал новый «кругляшок». Под конец все малость набрались. Потом разлили шампанское, и начались обычные сальные шуточки насчет знакомых девушек и невест. Рока терпеть этого не мог. Эспиналь злился. Но никто не обращал на них внимания.

— Смотри, Эспиналь, вернешься домой, а твоя невеста родила тебе пару итальяшек.

— А твоя — мавра.

Потом взялись за Карлоса — Хромого. Раньше Карлос был в другом батальоне. Его ранило в первый же день. Разрывная пуля угодила в бедро. Теперь в зажившую рану умещался кулак. Повара дразнили его, утверждая, что его хромота — одно надувательство. «Как только тебя домой отпустят — сразу палку бросишь».

Хромой не любил, когда над ним подшучивали. «Не лезь, слышишь!» Сначала он смеялся, потом разозлился, настроение у него испортилось. Он не знал, как от них отвязаться. И в сердцах сорвался с места. Парень был трусоват.

— Оставьте его в покое! — вмешался Аугусто. — Вернись, Карлос!

Хромой вернулся. На его забавной физиономии, напоминавшей лицо клоуна, появилась мягкая улыбка.

— Расскажи-ка про ту лисичку из твоей деревни, — обратился Хинольо к Прадо.

— Лучше ты расскажи, что у тебя вышло с той, замужней.

— Было это в одной деревне под Гвадалахарой. Я ей говорю: «Давай-ка бери банку с сардинами, а то помрешь с голоду». — «Это я-то помру с голоду? Да у меня дома целый окорок!» Ну что тут будешь делать! А она, баба здоровущая, значит, и говорит мне: «Пошли поглядим на него, парень».

— И ты пошел? — спросил его, ухмыляясь, Хромой.

— А то как же! Не отказываться ведь! «Давай, — говорю, — пойдем, попробуем разгрызть». А она знай свое. «Пойдем, поглядим на него, парень, пойдем!» — «А чего на него смотреть! Есть его надо». Ну, и завалились мы к ней. В столовой висят портретики. «Это твои родители?» — «Нет. Это я с мужем». — «Так, понятно! Твой муж такой старый? Немного ж тебе от него проку было». — «Э! Да ты все болтаешь и болтаешь». А что еще было делать? Она вся какая-то корявая, морда страшная…

— Давай, давай, не тяни.

— Я и говорю ей: «Ладно». И ложусь с ней, вроде как муж.

Потом все взгрустнули. Родной дом далеко, воевать надоело до ужаса, много друзей погибло.

Из задумчивости их вывел Хинольо, задав, как всегда, один из своих странных вопросов.

— Послушай, Рока, как нужно сказать, слуга господень или служака господень?

— Слуга.

— Слуга? Но у меня было изображение покровителя нашей деревни и…

— Слуга, слуга, дружище, не будь таким упрямым, — вмешался Прадо.