— Привет, Старик! Тот открыл глаза.

— Не унывай, все будет в порядке, — улыбнулся ему Аугусто.

Старик закрыл глаза, пошевелил губами, вернее, скривил их, как ребенок, в жалкой гримасе. Аугусто ушел расстроенный. У Старика было такое же лицо, как всегда. Такое же, как всегда, будто ничего не случилось. В ту ночь он умер.

Чтобы помочь поварам разнести еду на позиции, с гор спускался взвод солдат. В день, когда ранили Старика, Аугусто встретил Кастильо.

— Ты не можешь себе представить! Бомба разорвалась совсем рядом. Если бы ты видел — одних разнесло в куски, другие покатились по земле с диким воплем. Ради бога, умоляю тебя! Больше я не выдержу. — На глаза Кастильо навернулись слезы.

— Успокойся, дружище, успокойся! — потрепал его по руке Гусман. — Вот увидишь, я сделаю все, что смогу.

— Спасибо! А то… — и он горестно замолчал.

К востоку от города, на позиции, расположенной параллельно ему, возвышался холм, склоны которого соединял железнодорожный тоннель, находившийся в руках националистов. При выходе из тоннеля с левой стороны виднелось подножие горы с часовней святого Петра, где засел враг, с правой — подножие холма, по которому проходила железная дорога. Железная дорога была нейтральной зоной. Роту Аугусто направили туда, как только она прибыла в Сабиньяниго. Капитан с одним из взводов засел в тоннеле. Два других взвода прикрывали склон холма, где был выход из тоннеля.

К позициям ведет крутая тропинка. Ее все время обстреливают из пулеметов, но повара волоком тащат котлы. Совсем рядом пули поднимают полоску пыли. Аугусто вместе с поварами несколько раз взбирался по этой тропинке. Он думает, что страдание и тоску невозможно передать. Их надо пережить, надо видеть, как смерть безжалостно пригвождает к земле, как жалит своими ядовитыми укусами. Шесть раз в день проделывают повара этот путь. Аугусто поднимается в тоннель каждый вечер, докладывает капитану, получает новые приказания. Он смотрит на Лагуну и на Падрона, видит смертельную бледность, которая покрывает их лица, и вдруг слышит решительный голос Лагуны: «Пошли! Не так страшен черт, как его малюют». Повара и солдаты из кухонного расчета трогаются в путь. И тут же скрываются из виду.

«Этим парням каждую секунду грозит смерть!» — думает Аугусто и вспоминает бомбежки, артиллерийские обстрелы, ночные ожидания на крыльце. А ребята не перестают шутить, смеяться, петь. Аугусто думает об этом с изумлением, не замечая того, что сам он тоже смеется, шутит, поет. Едва в городе и в окопах наступает минутное затишье, с новой силой бьет неудержимое молодое веселье. Эти парни страдают, боятся, тоскуют, но не перестают смеяться и петь.

Пуэйо велел Аугусто каждый день подниматься к нему в тоннель. Отчитываться и получать новые указания. Капитан понимает, что в этом нет необходимости, и все же приказывает. «Пусть будет так», — думает Аугусто. И не известно, для чего ходит туда. Он завидует солдатам в тоннеле. Тоннель — надежное укрытие от самолетов и снарядов. Если бы он мог там остаться! В городе им постоянно грозит опасность. Он уже не может бороться со страхом. Во всяком случае, ему кажется, что не может, что у него уже нет больше сил.

К тоннелю ведут две дороги. Поскольку обе находятся под обстрелом, нет надобности ломать голову, по какой из них идти. Аугусто поднимался в тоннель к вечеру. Утром он обычно ездил за продуктами или отсиживался, пережидая бомбардировку. Вечерами вражеская артиллерия стреляла с небольшими промежутками. Едва орудия смолкали, Аугусто думал: «Сейчас пойду». И не шел. Он устал, нервы не выдерживали. За одним обстрелом следовал другой, еще более ожесточенный. «Если бы я мог пойти ночью…» Но капитан этого не потерпит. Ну что ж… Пусть будет по его. Наконец зашло солнце, и он решился. «Больше ждать нельзя».

К тоннелю можно было пройти и тропинкой, которая вилась по склону холма. Между холмом и городом протекала река. Она была мелкой, и Аугусто перебирался через нее, прыгая с камня на камень. Эта часть пути была относительно безопасной, хотя несколько дней ее обстреливали пушки, и Аугусто приходилось то и дело бросаться ничком в высокую траву, пережидать и снова идти дальше. Ему просто не везло. Снаряды преследовали его, рвались вокруг, будто в него целились — как из винтовки. Он не выдерживал, терял хладнокровие и в страхе бежал, рискуя быть убитым. Но это случалось редко. Гораздо опаснее были пули, хотя и немногочисленные. Шальные пули цокали по земле, заставляя Аугусто вздрагивать, и пролетали совсем рядом, грозя оборвать тонкую нить его жизни. Один раз пуля впилась в землю у самых его ног. Аугусто замер и побледнел. Затем в бессильном отчаянии махнул рукой и пошел дальше.

Вторая часть пути была еще хуже. Надо было взобраться на косогор, пересечь открытый участок и, наконец, по склону добраться до тоннеля. Этот участок обстреливался из винтовок и пулеметов. Если бы Аугусто был один, куда ни шло. Он бы пробежал его — и порядок. Но как раз на этом отрезке пути непрерывно снуют офицеры, сержанты, адъютанты, солдаты, связисты, направляясь в город или возвращаясь оттуда на позиции. Некоторые из них останавливаются поболтать, другие же просто прогуливаются. Каждый день Аугусто встречает их там и злится: «Опять эти идиоты здесь!»

— Привет, каптер!

— Привет! — отвечает Аугусто и торопится пройти.

— Постой, дружище! Куда же ты?

Они окружают его, расспрашивают о том, о сем. А Аугусто думает: «Только бы не стреляли!» Но напрасно. Пули начинают свистеть над головой.

— Послушайте, а может, лучше уйти отсюда?

— Зачем? Пусть позабавятся! Эти молодчики даже прицелиться не умеют как следует.

— Но ведь это глупо — лезть на рожон…

— Ладно, ладно, каптер, не ной! Возьми табачку и заткнись!