Минут через пять доктор отделяется от Обтесова и идет дальше, а Обтесов возвращается. Он проходит мимо аптеки раз, другой… То остановится около двери, то опять зашагает… Наконец осторожно звякает звонок.

–  Что? Кто там?
– вдруг слышит аптекарша голос мужа.
– Там звонят, а ты не слышишь!
– говорит аптекарь строго.
– Что за беспорядки!

Он встает, надевает халат и, покачиваясь в полусне, шлепая туфлями, идет в аптеку.

–  Чего… вам?
– спрашивает он у Обтесова.

–  Дайте… дайте на пятнадцать копеек мятных лепешек.

С бесконечным сопеньем, зевая, засыпая на ходу и стуча коленями о прилавок, аптекарь лезет на полку и достает банку…

Спустя две минуты аптекарша видит, как Обтесов выходит из аптеки и, пройдя несколько шагов, бросает на пыльную дорогу мятные лепешки. Из-за угла навстречу ему идет доктор… Оба сходятся и, жестикулируя руками, исчезают в утреннем тумане.

–  Как я несчастна!
– говорит аптекарша, со злобой глядя на мужа, который быстро раздевается, чтобы опять улечься спать.
– О, как я несчастна!
– повторяет она, вдруг заливаясь горькими слезами.
– И никто, никто не знает…

–  Я забыл пятнадцать копеек на прилавке, - бормочет аптекарь, укрываясь одеялом.
– Спрячь, пожалуйста, в конторку…

И тотчас же засыпает.

ЛИШНИЕ ЛЮДИ

Седьмой час июньского вечера. От полустанка Хилково к дачному поселку плетется толпа только что вышедших из поезда дачников - все больше отцы семейств, нагруженные кульками, портфелями и женскими картонками. Вид у всех утомленный, голодный и злой, точно не для них сияет солнце и зеленеет трава.

Плетется, между прочим, и Павел Матвеевич Зайкин, член окружного суда, высокий сутуловатый человек, в дешевой коломенке и с кокардой на полинялой фуражке. Он вспотел, красен и сумрачен.

–  Каждый день изволите на дачу выезжать?
– обращается к нему дачник в рыжих панталонах.

–  Нет, не каждый, - угрюмо отвечает Зайкин.
– Жена и сын живут тут постоянно, а я приезжаю раза два в неделю. Некогда каждый день ездить да и дорого.

–  Это верно, что дорого, - вздыхают рыжие панталоны.
– В городе до вокзала не пойдешь пешком, извозчик нужен, потом-с билет стоит сорок две копейки… газетку дорогой купишь, рюмку водки по слабости выпьешь. Все это копеечный расход, пустяковый, а гляди - и наберется за лето рублей двести. Оно, конечно, лоно природы дороже стоит, не стану спорить-с… идиллия и прочее, но ведь при нашем чиновницком содержании, сами знаете, каждая копейка на счету. Потратишь неосторожно копеечку, а потом и не спишь всю ночь… Да-с… Я, милостивый государь, не имею чести знать вашего имени и отчества, получаю без малого две тысячи в год-с, состою в чине статского советника, а курю табак второго сорта и не имею лишнего рубля, дабы купить себе минеральной воды Виши, прописанной мне против печеночных камней.

–  Вообще мерзко, - говорит Зайкин после некоторого молчания.
– Я, сударь, держусь того мнения, что дачную жизнь выдумали черти да женщины. Чертом в данном случае руководила злоба, а женщиной крайнее легкомыслие. Помилуйте, это не жизнь, а каторга, ад! Тут душно, жарко, дышать тяжело, а ты мыкаешься с места на место, как неприкаянный, и никак не найдешь себе приюта. Там, в городе, ни мебели, ни прислуги… все на дачу увезли… питаешься черт знает чем, не пьешь чаю, потому что самовар поставить некому, не умываешься, а приедешь сюда, в это лоно природы, изволь идти пешком по пыли, по жаре… тьфу! Вы женаты?

–  Да-с… Трое деток, - вздыхают рыжие панталоны.

–  Вообще мерзко… Просто удивительно, как это мы еще живы.

Наконец дачники доходят до поселка. Зайкин прощается с рыжими панталонами и идет к себе на дачу. Дома застает он мертвую тишину. Слышно только, как жужжат комары да молит о помощи муха, попавшая на обед к пауку. Окна завешены кисейными занавесочками, сквозь которые краснеют блекнущие цветы герани. На деревянных, некрашеных стенах, около олеографий, дремлют мухи. В сенях, в кухне, в столовой - ни души. В комнате, которая в одно и то же время называется гостиной и залой, Зайкин застает своего сына, Петю, маленького, шестилетнего мальчика. Петя сидит за столом и, громко соня, вытянув нижнюю губу, вырезывает ножницами из карты бубнового валета.

–  А, это ты, папа!
– говорит он, не оборачиваясь.
– Здравствуй!

–  Здравствуй… А мать где?

–  Мама? Она поехала с Ольгой Кирилловной на репетицию играть театр. Послезавтра у них будет представление. И меня возьмут… А ты пойдешь?

–  Гм!.. Когда же она вернется?

–  Она говорила, что вернется вечером.

–  А где Наталья?

–  Наталью взяла с собой мама, чтобы она помогала ей одеваться во время представления, а Акулина пошла в лес за грибами. Папа, отчего это, когда комары кусаются, то у них делаются животы красные?

–  Не знаю… Оттого, что они сосут кровь. Стало быть, никого нет дома?

–  Никого. Только я один дома.

Зайкин садится в кресло и минуту тупо глядит в окно.

–  Кто же нам обедать подаст?
– спрашивает он.

–  Обедать сегодня не варили, папа! Мама думала, что ты сегодня не приедешь, и не велела варить обед. Она с Ольгой Кирилловной будет обедать на репетиции.

–  Покорнейше благодарю, а ты же что ел?

–  Я ел молоко. Для меня купили молока на шесть копеек. Папа, а зачем комары сосут кровь?