–  Ага, и пруд есть!
– сказал Ковалев, щурясь от солнца.
– Это красиво. В нем есть караси?

–  Да-с… Были когда-то и карпии, но потом, когда перестали пруд чистить, все карпии вымерли.

–  Напрасно, - сказал менторским тоном Ковалев.
– Пруд нужно как можно чаще чистить, тем более, что ил и водоросли служат прекрасным удобрением для полей. Знаешь что, Вера? Когда мы купим это имение, то построим на пруду на сваях беседку, а к ней мостик. Такую беседку я видел у князя Афронтова.

–  В беседке чай пить… - сладко вздохнула Верочка.

–  Да… А это что там за башня со шпилем?

–  Это флигель для гостей, - ответил Михайлов.

–  Как-то некстати он торчит. Мы его сломаем. Вообще тут многое придется сломать. Очень многое!

Вдруг ясно и отчетливо послышался женский плач. Ковалевы оглянулись на дом, но в это самое время хлопнуло одно из окон, и за радужными стеклами только на мгновение мелькнули два больших заплаканных глаза. Тот, кто плакал, видно, устыдился своего плача и, захлопнув окно, спрятался за занавеской.

–  Не желаете ли сад посмотреть и постройки?
– быстро заговорил Михайлов, морща свое и без того уж сморщенное лицо в кислую улыбку.
– Пойдемте-с… Самое главное ведь не дом, а… а остальное…

Ковалевы отправились осматривать конюшни и сараи. Кандидат прав обходил каждый сарай, оглядывал, обнюхивал и рисовался своими познаниями по агрономической части. Он расспросил, сколько в имении десятин, сколько голов скота, побранил Россию за порубку лесов, упрекнул Михайлова в том, что у него пропадает даром много навоза, и т. д. Он говорил и то и дело взглядывал на свою Верочку, а та все время не отрывала от него любящих глаз и думала: «Какой ты у меня умный!»

Во время осмотра скотного двора опять послышался плач.

–  Послушайте, кто это там плачет?
– спросила Верочка.

Михайлов махнул рукой и отвернулся.

–  Странно, - пробормотала Верочка, когда всхлипывания обратились в нескончаемый истерический плач… - Точно бьют кого или режут.

–  Это жена, бог с ней… - проговорил Михайлов.

–  Чего же она плачет?

–  Слабая женщина-с! Не может видеть, как родное гнездо продают.

–  Зачем же вы продаете?
– спросила Верочка.

–  Не мы продаем, сударыня, а банк…

–  Странно, зачем же вы допускаете?

Михайлов удивленно покосился на розовое лицо Верочки и пожал плечами.

–  Проценты нужно платить… - сказал он.
– 2100 рублей каждый год! А где их взять? Поневоле взвоешь. Женщины, известно, слабый народ. Ей вот и родного гнезда жалко, и детей, и меня… и от прислуги совестно… Вы изволили сейчас там около пруда сказать, что то нужно сломать, то построить, а для нее это словно нож в сердце.

Проходя обратно мимо дома. Ковалева видела в окнах стриженого гимназиста и двух девочек - детей Михайлова. О чем думали дети, глядя на покупателей? Верочка, вероятно, понимала их мысли… Когда она садилась в коляску, чтобы ехать обратно домой, для нее уже потеряли всякую прелесть и свежее утро и мечты о поэтическом уголке.

–  Как все это неприятно!
– сказала она мужу.
– Право, дать бы им 2100 рублей! Пусть бы жили в своем именье.

–  Какая ты умная!
– засмеялся Ковалев.
– Конечно, жаль их, но ведь они сами виноваты. Кто им велел закладывать именье? Зачем они его так запустили? И жалеть их даже не следует. Если с умом эксплоатировать это именье, ввести рациональное хозяйство… заняться скотоводством и прочее, то тут отлично можно прожить… А они, свиньи, ничего не делали… Он, наверное, пьянчуга и картежник, - видала его рожу?
– а она модница и мотовка. Знаю я этих гусей!

–  Откуда же ты их знаешь, Степа?

–  Знаю! Жалуется, что нечем проценты заплатить. И как это, не понимаю, двух тысяч не найти? Если ввести рациональное хозяйство… удобрять землю и заняться скотоводством… если вообще соображаться с климатическими и экономическими условиями, то и одной десятиной прожить можно!

До самого дома болтал Степа, а жена слушала его и верила каждому слову, но прежнее настроение не возвращалось к ней. Кислая улыбка Михайлова и два на мгновение мелькнувших заплаканных глаза не выходили из ее головы. Когда потом счастливый Степа два раза съездил на торги и на ее приданое купил Михалково, ей стало невыносимо скучно… Воображение ее не переставало рисовать, как Михайлов с семейством садится в экипаж и с плачем выезжает из насиженного гнезда. И чем мрачнее и сентиментальнее работало ее воображение, тем сильнее хорохорился Степа. С самым ожесточенным авторитетом толковал он о рациональном хозяйстве, выписывал пропасть книг и журналов, смеялся над Михайловым - и под конец его сельскохозяйственные мечты обратились в смелое, самое беззастенчивое хвастовство…

–  Вот ты увидишь!
– говорил он.
– Я не Михайлов, я покажу, как нужно дело делать! Да!

Когда Ковалевы перебрались в опустевшее Михалково, то первое, что бросилось в глаза Верочке, были следы, оставленные прежними жильцами: расписание уроков, написанное детской рукой, кукла без головы, синица, прилетавшая за подачкой, надпись на стене: «Наташа дура» и проч. Многое нужно было окрасить, переклеить и сломать, чтобы забыть о чужой беде.

ТЫ И ВЫ