Если бы раньше — тогда, когда она этого хотела… Странная эта штука жизнь: почему, когда ей очень-очень хотелось устроить "праздник для Гины", лорд Станцель упрямой преградой встал на пути этого желания, а когда оно перегорело — вдруг настоял на его осуществлении? И теперь ей приходится благодарно улыбаться за то, что лучше было бы избежать.

Немного хорошего настроения вернуло смешливое наблюдение: комната была уставлена лишь пуфиками и узкими креслами; всё остальное из мебели, где могли бы свободно сесть сразу двое, ненавязчиво вынесли.

Заметила лишний, чем договаривались, бокал. Подняв его, вопросительно повернулась к лорду Станцелю.

— Это для Гилла. Он сегодня попросил меня. Ты же не против своего как бы троюродного брата?…

— Для Гилла… Нет, конечно, не против, — Легина осторожно поставила стакан на место. Ну почему она вовремя не отказалась от этой дурацкой затеи? — Кстати, насчёт дольденского сватовства больше ничего не слышно?

— Нет, моя королевишна. Дальше обмена письмами с намёками и любезностями дело пока не идёт.

— Ну и хорошо… Пусть они дождутся, пока подрастёт Веринея. Она больше подходит по возрасту их жениху. А я не хочу выходить замуж за пределы страны.

— М-м… А у тебя уже есть что-то на примете? Здесь, в Рении?…

— Да, я думала об этом. Наши вешкеры всё никак не могут забыть о том, что у них когда-то была своя корона. А принц-консорт… из их невлиятельного, но благородного семейства… да ещё и в дальнем родстве с бывшей королевской династией — вот это могло бы помочь им, наконец, успокоиться.

— Разумно, — задумался лорд Станцель.

— Но это пока так — планы. Не хочу спешить. Чем позже, тем лучше.

Мажордом мысленно почесал затылок. Кажется, под старость лет он стал слишком подозрительным. Эд-Тончи — да и никто другой из нынешнего окружения Гины — под описание принцессы о своём возможном муже никак не подходил… Как он сам тогда ругал Хартваля? Старым паникёром, кажется? Вот-вот…

— Но давай потом об этом поговорим, — закончила Легина тему.

— Да, верно… Желаю тебе хорошо повеселиться. Ежели что, зови меня, не стесняйся. Впрочем, надеюсь, никому не понадобится будить старика.

…Оставшись одна, Легина подошла к окну и, отодвинув тяжелую тюль, стала спокойно вглядываться в темнеющее заоконье. За рядом раскидистых клёнов можно было разглядеть кусок дорожки к дому. Шло время, долго никого не было.

А потом они пришли, сразу, почти всем скопом. И вмиг стало шумно, а когда немного пообвыкли — даже почти весело. Почти… Лорд Станцель настолько обдуманно позаботился о последних мелочах "праздника для Гины", что в силу вселенского закона равновесия обязательно должно было подкачать что-то другое. И этим другим оказалось настроение. Мало, что у самой хозяйки было кисло на сердце, так и остальные словно сговорились. Тончи и Майлесса никак не могли закончить какую-то свою размолвку. Что у них там произошло, было непонятно; впрочем, по разносторонности их пикировок чувствовалось, они и сами подзабыли, с чего начали. Обычно энергичная Гражена сейчас откровенно грустила и пряталась в тени. Дженева, наоборот, демонстрировала взвинченное веселье, как мокрым пальцем по стеклу. Миррамат думал о своём и явно выжидал удобного момента, чтобы уйти.

Глаз отдыхал только на Юзе, спокойном, сдержанном, не киснущем Юзе. Но он один не мог перебить общий непраздничный настой. Так что Легина скоро поймала себя на желании, чтобы поскорее появился Гилл. Он легко мог справиться и не с таким.

— Эх, а вот раньше влюблённые встречали этот праздник под звёздами, под сенью лесов, у пламени костра, — Майлесса вздымала руки к воображаемым звёздам и небесам. — И это было правильно. Это было на-сто-я-щее. Настоящие звёзды, настоящий огонь, настоящая любовь… Не то, что сейчас!

— "Сказала лиса, нет честности в мире", — хмыкнул Тончи. — Вот сколько раз уже проверял: хочешь больше узнать о человеке, спроси его, что он думает о других. Тут же расскажет о себе, любимом!

— Может, действительно сходим куда-нибудь, прогуляемся? — предложила Гражена.

— Комаров кормить? Только не я! — замахала головой Майлесса.

Снаружи послышались торопливые шаги. Звук глухого удара в дверь перешёл в скрип распахивающихся створок — и на пороге появилась здоровенная охапка полевых цветов, за которой угадывалась фигура Гилла.

— Самой лучшей! Самой красивой! Самой доброй! — выкрикнул Гилл, будя сонное эхо. Очень долгое мгновение он смотрел в сторону Гражены, а потом резко повернулся и со словами — то есть моей сестричке! — с размаху бросил цветы к ногам Легины.

Получилось эффектно. «Сестричка» медленно оглядела мокрые от вечерней росы стебли луговых трав, перепутаницу белых, жёлтых, розовых цветочков и длинных землистых корней. И так же медленно подняла взгляд на стоящего перед ней «брата». Тот тут же рассмеялся и заспешил к остальным, здороваться и перекидываться приветами.