А Витя старался. Да, старался. Он хаотично и судорожно махал руками и громко топал ногами. Он даже пытался тянуть носок и держать спину ровно, но от его стараний толку было мало. И они, эти его старания, напоминали скорее изощрённое издевательство над офицером-преподавателем, проводящим строевые занятия с нашим 45-м отделением.

Все попытки довести строевые занятия с этим чудом природы, а точнее сказать «недоразумением» до логического завершения, обычно заканчивались отборным матом офицеров, которые вспоминали всю родословную Виктора от момента образования жизни на планете Земля — от амёбы, до венца эволюции, старательно размахивающего руками, словно ветряная мельница. Далее, обычно следовала гарантированная истерика у проводящего занятие офицера, нервный срыв, переходящий в продолжительную депрессию и глубокий запой. Этот офицер терял веру в себя, как в личность, способную руководить, вверенным ему, личным составом, и свои преподавательские способности. Далее, бедолага-преподаватель терял лицо в своих же собственных глазах, и только железная дисциплина, а так же строгий запрет портить военное имущество (а военнослужащий в армии — это как ни крути, казённая вещь, практически расходный материал, состоящий на балансе войсковой части), не позволяла ему наложить на себя руки.

Виктору обычно объявлялось полтора десятка нарядов, причём, сразу и все внеочередные, с правом замены самого себя любимого. И пока он доблестно торчал на тумбочке в течение месяца, надорванная психика несчастного офицера более-менее приходила в норму. Однако глубокая моральная травма оставалась навсегда, можно сказать на всю его сознательную жизнь, а возможно даже преследовала и на законной пенсии, после 25-ти безупречных, являясь ночью в кошмарном сне, в виде неказистого паренька с выпученными глазами напуганного ребёнка, и хаотичным движением парализованного робота, танцующего «брейк-данс» после удара молнии.

Повторно заниматься строевой выправкой с Витей, желающих офицеров больше не находилось. Все объявленные наряды рано или поздно заканчивались, Витя занимал своё законное место в строю учебного отделения, согласно ранжиру — по весу, по росту, по жиру, и опять начинал сбивать монолитный шаг боевого подразделения на произвольное шарканье своих кривых ног. Офицеры стыдливо отводили глаза, стараясь не замечать происходящее.

Лицо Виктора тоже заслуживает отдельного описания. При общей худобе, Витя имел пухлые розовые щёчки, небесно голубые глаза, выпученные как у лягушки. На его голове произрастали соломенные волосы, абсолютно непослушные и не признающие расчёску, которые торчали в разные стороны словно у ёршика для чистки унитаза. Живописный портрет гармонично дополняли мясистые губы, оттопыренные уши, кривой нос, который катастрофически не справлялся с проходящим через него потоком воздуха. Мечта и задача максимум всей роты — уснуть раньше Вити, иначе его храп, чудовищной громкости и тональности, сводил к минимуму всю призрачную надежду на ночной отдых, независимо от степени усталости соседей по казарме. Всё лицо Вити было густо усыпано веснушками, причём абсолютно независимо от наличия весны за окном. И ко всем вышеперечисленным достоинствам, Витя ещё отчаянно гундосил и шепелявил, что делало его речь непередаваемо пикантной. Элементарные и общепринятые словосочетания, озвученные Виктором, приобретали неожиданный смысл, становились афоризмами и обретали право на новую, долгую жизнь.

А самое удивительное и непостижимое, что Виктор искренне считал себя неотразимым красавцем, от которого всё женское население нашей страны буквально млеет и тает. Да что там — просто сходит с ума от вожделения и похотливой страсти, мечтая подарить свою красоту и всю себя, без остатка, этому половому гиганту эротической мысли. Казанова просто отдыхает и стыдливо снимает шляпу, вместе с париком, перед нашим героем-любовником. И что самое парадоксальное — почти так оно и было. Виктор был лучшим знатоком всех женских общежитий в городе… но об этом потом.

Бог Витю любил. Причём любил постоянно! Прощая ему все прегрешения, вольные и невольные, оберегая это дитё неразумное от недругов в офицерских погонах, от нарядов внеочередных, болезней прилипчивых, женщин разведенных и многодетных, и прочей незваной гадости, и нечисти.

Виктору сходило с рук так много и столько всего, причем так часто, что это было просто каким-то немыслимым наваждением. Но историй этих и чудес достаточно много, поэтому с вашего позволения начнём.

Свершилось. Мы поступили на первый курс военного авиационного училища и в строгом соответствии с установленным порядком нас незамедлительно переодели в военную форму но, естественно, по универсальному армейскому принципу — бери что дают, потом в казарме поменяетесь.

О подгонке формы по размеру курсантской тушки не было и речи. Единственное, что более-менее совпало, это размер сапог. Хотя, в данном случае ошибиться было весьма проблематично. Маленькие сапоги не налезали, а из больших размеров обуви, ноги сами выпрыгивали. Тяжеленные армейские сапоги оставались стоять на месте, будто приклеенные к земле, а их новоявленный владелец выскальзывал наружу, теряя по пути, неумело намотанные портянки. Поэтому сразу же, с сапогами под мышкой, бежал обратно в каптерку, менять обувь на меньший размер.

Сапоги в Красной армии — произведение искусства, сноса нет! Тут не поспоришь! Изделие явно создавалось с учетом опыта предыдущих поколений, на все случаи жизни и для всех климатических условий сразу.

Подошва — просто супер, износостойкая и негнущаяся с таким агрессивным протектором, что жестоко позавидует любой самый продвинутый водила-джиппер, привыкший активно месить грязь в ближайшем карьере. Высокая проходимость курсанта на пересеченной местности была обеспечена. И это впечатляло. Но вот все остальное?! Грубая кожаная колодка новых сапог была способна легко перемолоть в кровавый фарш любые, даже самые неприхотливые ноги. В первое время страдали все, включая даже тех, кто еще до училища умел идеально мотать портянки и те, кто проходил до службы всю жизнь босиком в деревне. Разнашивались сапоги мучительно и долго, через многочисленные мозоли. У некоторых ребят — через кровавые мозоли.

Чтобы относительно мягкие резиновые каблуки быстро не стачивались об асфальт, и не нарушался сход-развал строевой стойки бойца, а вместе с ним и его молодцеватая походка, предусмотренная Строевым уставом Вооруженных сил СССР, нам выдали по 4-ре металлические подковки и строгий приказ, немедленно их приколотить. В результате, вес сапог значительно вырос и наше полувоенное (еще не приняли присягу) стадо еле передвигалось, устало и тяжело волоча ноги в неподъемных сапогах, шумно шаркая и скребя железными подковами по асфальту, высекая многочисленные искры.