И срослось-таки — каждый получил свое: голландский банк въехал в освободившуюся, перестроенную под него половину, тотчас наглухо заколотив все переходы из другой части здания; Суходел на оставшейся площади быстренько развернул магазин и пивной ресторан; «Светоч» вернул свои пять миллионов плюс два миллиона — проценты; Забелин… тоже заполучил свое. Очередной выговор — за то, что докучал президенту банка неуместными просьбами о премировании отличившихся сотрудников.

С тех пор Суходел полагал долгом всякий раз лично приветствовать Забелина в собственном ресторане, а при виде сопровождающих неизменно подсаживался и принимался живописать историю своего избавления от коррумпированной гидры мирового империализма.

Рассказ его становился все цветистей. В последний раз, помнится, промелькнуло словечко «киллер»…

Максим меж тем поднялся с рюмкой в руке:

— Как же это роскошно, что мы опять вместе. Вот увидел и понял, как я тебя, подлеца, люблю.

— А восемь лет скрывал.

— Что ты про то можешь знать? Может, я чуть не каждый день с тобой разговоры говорил.

— И о чем же?

Макс отставил выпитую рюмку, но подскочивший из ниоткуда официант пронесся над столом чертом, и освеженные рюмки встали в ожидании следующего тоста.

— О жизни, Стар. О гребаной жизни, которая пластует нас, и потому нужно ее время от времени взрывать.

— Например, уехав из страны? Почему ж все-таки тогда сбежал?

— Именно потому, что умею считать варианты. Хоп! Один — ноль. Как говорится, не судите, да не судимы будете. Ведь как все начиналось-то классно — свобода, предпринимательство. Кооперативы, наконец! Казалось бы, вот она, крышка на гроб социалистической продразверстки. Конкуренция сметет директоров-старперов, и такое зацветет! Ан глядь — и тут же эти же директора эти же кооперативы при этих же предприятиях создавать и принялись. Малюхонькая, никем в азарте и не замеченная поправочка к закону — и какой отсос пошел! Целые комбинаты на наличку изошли. А что такое страна, переполненная налом? Я сперва-то, правда, надеялся — ну ладно, пена. Покипит чуток, да и сдуют. Ан не сдули — перекипело да и впиталось! Теперь вот и живете вы, братцы, в прокисшем пространстве. Хотя, по правде, такого размаха и я не провидел.

— Что ж сюда прикатил, в прокисшее наше пространство?

— А задумываться начал. Для чего я есть на этом свете? Ну, нарубил я там «капусты». И еще, сколь надо, дорублю. Ну, купил семье дом. Счет есть. Баб меняю. Но для чего все?

— А в самом деле — для чего? — От крутых максовских галсов Забелин за эти годы начал отвыкать.

— Не прикалывайся. Ведь для чего-то я появился. Ну не только для того, чтоб сожрать пару тонн говядины, покрыть фекалиями несколько гектаров и спустить в презерватив столько спермы, что ее хватило бы для осеменения карликового европейского государства.

— Вот тебе и цель — не пользуйся презервативами.

— Презрение на вас. Словом, может, нас Мельгунов безнадежно испортил, а может, пионерская организация, где я за отрядного барабанщика состоял, но скучно до одури на себя одного работать, там деньги множить, когда здесь зарплата по пятьдесят долларов на человека.

— По двадцать не хочешь?

— Есть у меня, короче, такая мыслишка — «покачать» ситуацию на родине. Поднять что-то серьезное, так чтоб жизнь вокруг забурлила. Э, разве вам понять!

— Это нам непросто. А ГКЧП опять не боишься? А то у нас еще в твое отсутствие и покруче случилось — слышал, должно, как президент из танков по Верховному Совету тренировался. И не факт, что в последний раз.

— Отбоялся. Потому что больший страх познал — зажиреть.

— То есть соскучился по высокой духовности?

— Это у вас-то? Была, да вся вышла.

— Неудивительно. Флоровские разбежались.

— Забелиных скупили. Хоп! Два — ноль.

Пикетироваться с Максимом, как и прежде, было занятием бесперспективным.

— И чем конкретно думаешь заняться?

— Поглядим, прикинем, где что поднять можно. Должны же быть зоны, которые вы, олигархи, еще не пожгли.

— За олигарха — это тебе отдельный поклон — высоко поднимаешь. А с зонами у нас по-прежнему все в порядке. Одна сплошная рублевая зона. А доллар — что-то вроде зеленого билета на волю… Один или с семейством? В семье-то хоть нормально?

— О, это нормально. В семье как раз полный нормалек. Они теперь натуралы. Дочка — та и вовсе по-русски с акцентом. И что обидно — специально, стервозинка малолетняя. Патриотизмом отца язвит. Так что семья моя бывшая — чистые невозвращенцы.

— Бывшая?

— Нет, с дочкой контакт остался. А с женой — разбежались втихую. У нее теперь собственный бойфренд. Хахель, по-нашему. Много я, Алеха, понял за эти годы. И главное — от чего человек старится.

— Ты сегодня что-то глобальностью наповал лупишь.

— Человек, Алеха, от собственного страха старится. От страха смерти. А у нас еще похлеще — на страхе жизни взращены. Поступка боимся, а потому пригибаем сами себя так, как никакое КГБ не могло. Вот ты, кстати, как со своей? Помнится, развестись грозился?