Забелин нередко сравнивал его с другим, в чем-то очень похожим человеком — Второвым. Но если Второв был испепеляющей, пышущей жаром лавой, то Мельгунов — едчайшей, прожигающей кислотой.

— Недобро! — с нажимом повторил Мельгунов. — Вам для чего мозги даны были? Для чего мы их знаниями годами фаршировали? Чтоб вы себе стойла уютные состроили?! Или все-таки чтоб другим рядом с вами теплее было? Я уж не говорю, что себя как ученых списали, ну да — вычеркнули и забыли. А о тех, кто растил вас, об альма-матер вашей — не о себе, имя Мельгунова, слава богу, не из последних. — Он потряс сухой ладошкой. — О святом говорю — о науке. Вот сидите оба, холеные, друг перед другом кичитесь…

— Юрий Игнатьич, ну поклеп же, — заерничал было Макс, но прервался под повелительным жестом. А Забелин и не возражал — бил Мельгунов по площадям, давно пристрелянным им самим.

— Вот верите, мужики, без кокетства скажу — иной раз кажется, лучше б в восьмидесятых загнулся, когда подъем этот был, эйфория всеобщая. И я ведь, старый дурак, со всеми увлекся. Умер бы тогда — и не видел бы теперь, как все, что десятилетиями… Да столетиями! Не в семнадцатом году, почитай — в семнадцатом веке — начиналось. Чему отдался — и на глазах в ничто. С коллегами западными стараюсь реже видеться. Приглашают. Помочь вот даже предлагают, — кивнул он в сторону пачки писем, сваленных в углу «матерого» письменного стола. — А я не еду. Это они ко мне всю жизнь за наукой ездили. И чтоб я теперь перед ними с протянутой рукой!

— Школа Мельгунова, — ностальгически припомнил Макс.

— То и стыдно. Нет уж той школы. Институт — коробка одна. А внутри — выжиги какие-то куроводят.

— Ну, директор-то института, сколь я знаю, по-прежнему уважаемый Юрий Игнатьевич, — осторожно подправил увлекшегося учителя Забелин.

— Того особо стыжусь. — Мельгунов потянулся к трубке, успокаивая себя, нарочито неспешно принялся набивать ее табаком.

— Юра! Опять шумишь на гостей? А ну, очищайте столик, братцы. — Майя Павловна, увешанная блюдами с закуской, вошла в комнату. — Ребята принесли, — пояснила она на вопрошающий при виде икры и семги взгляд мужа. — Мы-то сегодня не ждали. Сами-то много ли едим?

Забелин поспешно откупорил коньяк, показал его Майе Павловне, и та разудало согласилась:

— Но чуть-чуть. В честь вашего приезда.

— Ну что ж, бывшие коллеги. — Юрий Игнатьевич, отложив нераскуренную трубку, поднялся. — Не скрою — радостно мне вас видеть. Горько — тому есть причины, но и радостно. Вы ведь из лучших. Посбегали, правда, отряхнули прах, так сказать…

— Юра!

— Да нет. Я без камня за пазухой. И не в вас это. Жизнь эту скотскую признать не могу.

— Юра!

— И не признаю! Ну, за встречу так за встречу.

Едва выпив, Максим выхватил бутылку из-под локтя Забелина и моментально разлил.

— Между первой и второй перерывчик небольшой, — объявил он свое излюбленное. — Да и расслабиться чуток не мешает.

Они и расслабились. Полчаса спустя умиленная Майя Павловна, приобняв захмелевшего мужа, вместе с остальными слушала эмигрантскую эпопею парившего над столом Макса.

— Стало быть, без семьи вернулся, — подвел итог услышанному Мельгунов. — Надолго? Или попатриотствовать чуток?

— Может, и вовсе навечно. Я тут, Юрий Игнатьевич, в Эмиратах был, в пустыне на сафари. Там такие есть верблюжьи яблоки. Яблоко ветром вырвет и мотает — мотает по пустыне. Так вот надо ли ему за это пенять? — И Максим потянулся к недопитой рюмке.

— И то правда, — вступилась Майя Павловна. — Чего ты, Юрий Игнатьич, парня-то травишь? Разве он виноват, что так живем? И так вон чуть с самолета — и к тебе.

Она натолкнулась на насупившийся взгляд мужа, деланно всполошилась:

— Совсем забыла чайник поставить. Розетка, правда, барахлит.

— Юрий Игнатьевич, вы нас уж очень-то мордой по столу не возите. — Макс дождался, когда Майя Павловна выйдет. — Хоть мы и свиньи, но вашего скотного двора. Не чужого.

— Хотя мне-то и впрямь прощения нет, что за столько лет ни разу, — склонился покаянно и Забелин. — Но слышал, что вы на царстве. Ну и считал по привычке: раз так, все, стало быть, в норме. До сих пор не знаю, что там между нами произошло: истинное или придуманное, — Макс, заметив, как при этих словах зло «стрельнул» глазом Мельгунов, под столом ущипнул Забелина за коленку, — но только вы для нас тот, кого предать невозможно. Кого предать, как себя.

— Как излагает, — позавидовал Максим.

— Словом, Юрий Игнатьевич, я здесь. И хочу помочь.

— Хотим.

— Хотим. Но для того знать надо, где вы сейчас стоите. Мельгунов — флаг гордый. А вот что под ним?

— Дело под ним гибнет, ребята. И люди гибнут или мельчают. Вот что худо. Не хочется об этом. Да и кому себя лишний раз дураком вспоминать приятно?

— Юрий Игнатьич, ну вам-то кокетничать, — шумно не одобрил Макс. — И слышать неловко.

— В чужое дело полез, потому и дурак. Мы ж оборонные. Акционированию не подлежали. Все темы, кроме пилотных, — по госзаказам шли. Потом заказы прекратились. А там и с зарплатами начались перебои. Потом народишко побежал. Из лучших. Надо было думать, как костяк сохранить и чтоб при этом институт не разворовали. Видел же, что у смежников делается, как вокруг нувориши пиратствуют, — он не то чтоб скосился на Забелина, но стало понятно, о чем подумал, — все, что подвернется, заглатывают, обсасывают пенки. А прочее — выплевывают. Предложили вариант — акционироваться. Самим. Чтоб большинство акций у себя, у людей наших то есть.