Забелин припомнил теснящего его в угол горячащегося Баландина.

— Как наметили, так и решайте.

— Угу. Похоже, уходите все-таки.

— Как раз нет. На другое дело становлюсь. Недвижимость скупать буду. Человек пять могу с собой. Поговори с ребятами. Хотя, возможно, таких условий, как в кредитовании, предложить не смогу. Тебя, увы, не приглашаю — еще неделю назад представление о твоем повышении послал.

Дерясин глянул недоуменно и, не оборачиваясь, вышел.

Дверь едва закрылась за ушедшим, как впорхнула секретарша. Огромные и вздернутые, словно крылья бабочки-махаона, ресницы ее — результат многочасовых косметических усилий — обиженно подрагивали.

— Тихо как стало, — заметил Забелин.

— Попрятались со страха. Прознали, что Второв вас выгоняет. Вы из них людей сделали. А они — как тараканы.

— Стоит ли так категорично, Яночка? У людей семьи. Это мы с тобой — снялись да полетели. Ты — по молодости. А я — старый летун.

— Тоже мне старый, — поощрительно хмыкнула Яна. Подражая кому-то, провела язычком по пухлым губам. — У меня билет лишний — на «Виртуозов Москвы». Может?..

— Классика? Уволь, солнышко! Я ее с детства боюсь, еще с тех пор, когда меня на пианино учить пытались.

Это был не первый случай, когда у Яны случайно оказывались лишние билетики, и находить аргументы для отказов становилось затруднительно.

— А правда, что вы меня в филиал переводите?

Вот и истинная причина сегодняшнего демарша.

— Ну ты ж взрослая, понимать должна. Все-таки на третьем курсе экономфака, пора расти над собой. Хватит в секретаршах отсиживаться. И мама твоя просила.

— Ее-то какое дело?

— Вообще-то она тебя сюда все-таки…

— Да идите вы все! — зло вскрикнула девочка. — Делайте что хотите!

И она вышла, естественно, со значением хлопнув дверью. Еще одна абсолютно ненужная проблема.

Какой поразительный день. Семь лет назад, после того как Мельгунов выгнал его из института, он пришел в банк. А за полгода до того взметнулась над страной кувалда ГКЧП и в какой уж раз брызнули по всему миру мозги. Среди эмигрировавших был и Максим Флоровский — лучший его друг, светлейшая голова и первый институтский хохмач.

И вот, похоже, очередной круг замкнулся: только что он получил задание скупить институт для банка, и в тот же день после восьмилетнего молчания из шереметьевского небытия возник Максим Юрьевич Флоровский.

— Ждут, — принимая куртку, интимно сообщил швейцар, обозначив картинный жест в сторону подвала, где, собственно, и размещался известный в Москве пивной ресторан. На стенах вдоль ведущей вниз лестницы были развешаны репродукции фламандских натюрмортов с изображением дичи — все из той же необъятной коллекции незабвенного Владыкова: Забелин в свое время ввел среди должников продразверстку — по купленной картине на каждый недоплаченный процент.

Внизу его встречали. От стойки у входа шагнула метрдотель — особых статей женщина.

— Гость за вашим столиком, Алексей Павлович, — с услужливым достоинством произнесла она, то ли вместо приветствия, то ли чтоб лишний раз убедиться, что саму ее перед тем не обманули.

Забелин и сам увидел сидящего в дальней кабинке мужчину с меню в небрежно откинутой руке. Вопреки заранее принятому решению быть вальяжно-неспешным, Забелин быстро пошел через зал, на ходу растекаясь в глупейшей улыбке.

Мужчина за столиком то ли услышал, то ли почувствовал этот устремленный к нему порыв. Без видимой причины резко обернулся и взлетел над диваном, сбросив меню на руки склонившемуся перед ним официанту.

— Алеха! — И Макс Флоровский, игнорируя наступившую в ресторане испуганную тишину, рванулся навстречу по проходу так, что джемпер надулся на его спине парусом, направляющим движение. — Алешенький!

Они встретились, обхватившись руками, помедлили, всматриваясь друг в друга, и обнялись.

— Я ж тебя, черта, подумать страшно, дай бог, лет семь не видел. — И ничуть не стесняясь, что стоят они посреди прохода, на виду у заинтригованных клиентов и насторожившегося персонала, Максим заново сжал приятеля.

— Восемь. Ты ж еще до путча в Штаты свинтил. Всегда умел чутко предвидеть. По части просчитать варианты равных тебе в институте не было. Ну, говори — что ты, где?

Они вошли в свою кабинку.

— Да я-то в шоколаде. Хотя, конечно, поначалу пришлось поерзать. В науку было кинулся. Помнишь, должно быть, были у меня кой-какие наработки. Но тогда и увидел — тупые они. До живого славянского ума не доросли. В общем, пригляделся и подумал — чего я к вам за-ради Христа ломиться буду? Вас же драть надо как сидоровых коз. Тогда зауважаете.