Она вытягивает шею, как будто на нее уже надето ожерелье, встряхивает головой и встает.

– Вы даже не понимаете, что вы для меня сделали. Невероятно, но я просто оживаю. У меня всегда была на сердце тяжесть. Никто не знает, но вам я скажу. У моей матери было жемчужное ожерелье. О, не такое, как это, куда там! Из мелких и тусклых бусин. К маме оно перешло от бабушки - жемчуг на морщинистой коже пожелтел. Это ожерелье - единственное мамино наследство. Она осиротела еще в детстве. Старое бабушкино ожерелье красовалось на ней и под свадебным балдахином. Мама часто говорила: сколько слез я пролила, эти бусины, верно, железные, а то бы уж давно растаяли. Она надевала ожерелье каждый раз, когда рожала ребенка - нас у нее было девятеро, - и ей казалось, что ее рано умершая мать приходит к ее изголовью и благословляет ее и младенца. Жемчужины лучистые. От них, она говорила, дети будут красивые и сияющие. "Вон ты у меня какая красавица, чем не жемчужина!" Молодая женщина смущенно улыбнулась потом лицо ее омрачилось. Она глубоко вздохнула и голос ее дрогнул: - И вот в последний раз мама - не дай Бог никому - родила мертвого ребенка, но ей не сразу об этом сказали. И вдруг она закричала: "Горе мне, посмотрите что такое! У меня вся кожа зудит будто муравьями искусана!" В постели у роженицы нашли рассыпавшиеся жемчужные бусины. Ожерелье порвалось, и они раскатились по постели. Мама пристально на них смотрела. Липкая испарина покрывала все ее тело, и жемчужины, казалось тоже вспотели. "Ребенок мертвый, да?" Вместе с ожерельем оборвалась ее молодость. Детей у нее больше не было. Видите, какая у жемчуга сила!
– Госпожа Бишовская поднимает голову: - А теперь вот и у меня будет свое жемчужное ожерелье. Я ведь еще молода. И может быть смогу оста вить в мире что-то хорошее. Понимаете теперь почему мне так дорог жемчуг? Так вы соберете ожерелье?

Уходила она с легким сердцем, словно летела на крыльях.

ЗИМА

Дома уютно. В печке пылают дрова. Их только что принесли со двора, поленья еще сырые и злобно шипят, попав с мороза в огонь. Окна законопачены и так приятно смотреть на улицу: там идет снег, кружат и кружат, завораживая взор, белые хлопья.

– Чего сидеть в доме? Пошли во двор!

Абрашка хватает пальто - и нет его! Пока Саша закутает меня с ног до головы он уже успеет вываляться в снегу.

Уф! Как же здесь светло и весело! Мы лепим снежных баб. Шерстяные варежки промокли насквозь. Поиграть бы в снежки, но попробуй, покидайся в нашем дворе! Это настоящий колодец, четыре стены, сплошные окна, двери и балконы.

Бросишь посильнее - сразу попадешь в стекло.

– А ну, марш отсюда, негодники! Я вам дам в окна швыряться!
– Зычный крик вырывается из форточки, будто распахнулся и заорал рот, в который угодил наш снежок.
– Ишь, безобразие! Погодите, вы оба, вот спущусь да уши надеру! Будут вам снежки!

– Опять этот ненормальный разорался!
– кричат из другой форточки. Оглохнуть можно! Дались вам ребята! Что вы им поиграть не даете?

– Ну да небось не в ваши окна кидаются! Чего вы лезете?

Теперь крики несутся со всех сторон. Открываются и раздраженно хлопают ссорящиеся окна. Слышно, как кто-то спускается по лестнице.

Поймал он нас, как же! Посмотрим, кто кого перегонит! Давай скорей! Абрашка тащит меня к нашему парадному подъезду. Там я ошеломленно замираю.

Передо мной широкая оживленная улица. Люди по ней не идут, а бегут, скользят, падают, встают и бегут дальше. Проезжают сани, снег, как бархатный ковер, приглушает цоканье копыт.

Сияет солнце, искрится снег, будто город усыпан серебряными блестками. С другой конца улицы доносятся взрывы смеха. Мы бежим туда. В этом месте небольшой, в несколько ступенек, спуск на другую улицу. Снег на ступеньках утоптан до блеска, и после первого мороза стал скользким.

Вот почему с самого утра тут толпятся зеваки и поднимают на смех каждого прохожего.

– Думаешь, эти пройдут?

– Эй, осторожно! Не ходите туда. Лучше обойдите, не то расквасите нос!

– Оставь его! Все равно упадет!

Прохожий делает неверный шаг, поскальзывается и растягивается на снегу. Зеваки гогочут.

Вот на верхней площадке остановился здоровый парень. Его встречают гиканьем и смехом:

– А ну, герой, покажи, на что ты способен?

– Глянь, какие у него ножищи! Прямо копыта!

Парень ложится, выставляет грудь колесом, будто хочет спрыгнуть с пригорка единым махом. Он делает шаг, скользит и растягивается во весь рост на снегу. Остается подобрать руки-ноги да постыдно дать тягу. Зрители отпускают вслед ему шуточки:

– Небось, набил синяков? И длинные ноги не помогли.

Если подходит женщина, ротозеи веселятся заранее. Она уж точно не доберется доверху, поскользнется, упадет, охнет и не сразу встанет.

– Не надоело ржать-то? Так и убьешься! Во всем городе некому лопату золы бросить! Жди теперь до весны!

Но зевак вдруг как ветром сдуло, они потеряли интерес к пригорку и к бедной женщине.

Зато со всех сторон крик, топот, свистки, бегущие, точно на пожар, люди.

– Стой! Помогите! Спасите! Да стой, ирод! Черт бы тебя побрал! Дите под полозьями, аль ослеп?!

– Господи Боже! Ребенок попал под лошадь!

Пробегает, воздев руки к небу, рыдающая женщина.

– Что случилось? Абрашка, сходи посмотри!
– Я оборачиваюсь к брату, но его нет.
– Абрашка, где ты?

Наверное, убежал. А меня толкают, меня подхватывает толпой, оглушают криками.

– Живой еще?

– Кто его знает! Детские косточки такие хрупкие!

– Да это еврейский мальчик!

– Если Господь захочет, Он сотворит чудо!

– Чей это ребенок? Вы его знаете?

– Ну да. Я его сразу узнал, это же Алтин младший.

– Абрашка!

У меня кровь застывает в жилах.

Да как же так? Только что был тут, рядом. И что его понесло к этим саням? А мама, Боже, что скажет мама? Нас больше никогда не выпустят на улицу.

Задыхаясь, бегу вместе с толпой.