Шрифт:
В доме не повернуться. Он забит вещами, будто бабушке, вечно боящейся простудиться, внушает страх любое пустое пространство.
– Бабушка, сегодня праздник Ханука.
– виснет на ней Абрашка.
– Да что ты говоришь! Тише, тише Ханука - это еще не значит, что надо опрокидывать бабушку на пол. Господи, как же ты вырос!
Абрашка спохватывается: бабушка еле устояла на своих коротеньких ножках, не хватало еще, чтобы она рассердилась!
– Но все-таки ты хороший мальчик, Абрамеле! Бабушка улыбается.
– Не полениться прийти так рано утром, чтобы принести это счастливое известие. А я-то собиралась спросить у дедушки. Без тебя, негодника, я бы и не знала. Ну, иди ко мне. И сначала поцелуй мезузу на дверях, как тебя ребе учил. [Мезуза - небольшой свиток пергамента со словами молитв, вложенный в деревянный или металлический футляр, который прикрепляют к дверному косяку]
– А я, бабушка, а я? Я тоже хочу.
– А ты, пигалица, не суйся! Ты девчонка!
Абрашка гонит меня вместе с кошкой, которая вертится под ногами.
Везет ему! Он мальчик, ему все можно. Небось даже котом лучше быть, чем девчонкой-недомерком, которую всегда шпыняют.
– Не дразни малышку!
Бабушка, будто о чем-то вспомнив, хватается за голову:
– Башенька, не простудилась бы ты! Ну-ка, идем!
– Чай с малиной, бабушка, да?
– спрашиваю я и бегу за ней.
Я точно знаю: раз бабушка заговорила о простуде, значит, сейчас достанет из чулана, где хранятся запасы варенья, горшок малинового.
– Вот, Башенька, возьми это с собой. Скажешь маме, чтобы давала тебе на ночь стакан горячего чая с этим вареньем. Это, скажи, лекарство от всего. А при простуде - самое лучшее средство.
– А где дедушка? Что-то его не видно.
– Проходите, вон он, около печки.
В полуоткрытую дверь столовой видна белая блестящая стена - это кафельная печь, - и на ее фоне черной тенью раскачивается дед.
А мы-то думали, он еще спит! Спать? Да, по-моему, с тех пор как мы его видели на прошлой неделе, накануне субботы, он вообще ни разу не прилег так и простоял тут, у печки.
На нем все тот же черный кургузый пиджачок. Один и тот же зимой и летом. Щуплое тельце совсем ссохлось. Одной рукой дед гладит бороду, другой, раскачиваясь, перебирает цицит. Наверное, размышляет над каким-нибудь местом из Торы, мысленно поворачивая его так и этак. [Цицит нити, прикрепленные с четырех сторон к одежде правоверного иудея]
Нас он не видит. И не может ясно видеть: очки его вздеты на лоб, кустистые брови свисают на глаза. Снежной пеной лежит на груди борода, белизна поднимается к вискам, покрывает скулы. На очень тонкой коже проступают красные жилки, вздувшиеся от печного жара.
Мы боимся подойти. Дедова тень колышется на белом кафеле. Кажется, он далеко-далеко от нас, одной ногой в другом мире.
– Смотри-ка, Башенька.
– Брат тянет меня за рукав.
– Вон на столе гривенник!
Дедушка, дорогой! Он и об этом позаботился. А я была уверена, что он думает только о божественном.
Однако дедушка не поворачивает головы от окна. Яркое солнце отражается в его глазах, они словно впитали весь свет небесный. Ханукальная лампа укреплена на окне, старинная, темного серебра лампа, с пустыми ячейками.
Но под дедушкиным взглядом все восемь чашечек вспыхивают, точно с одной спички.
– Дедушка!
Мы не можем больше утерпеть, но замолкаем после первого же слова, испугавшись своих голосов.
– А? Что такое?
– Дедушка очнулся от глубокого забытья.
– Айга! Поди посмотри, кажется, кто-то пришел.
– Это детки Алты.
– Абрамеле и маленькая Башенька!
– отзывается бабушка.
Тогда дед поворачивает величавую белую голову. Глядит на нас и улыбается. От улыбки по лицу разбегаются морщинки, оно делается совсем другим, расплывается, как горячий воск.
– А я-то думал...
– Дед стряхивает очки на нос и рассматривает брата сквозь стекла.
– Я-то думал, Абрамеле Божьей милостью на будущий год пройдет посвящение, а он... он думает только о ханукальных деньгах! Что, Абрамеле, не так?
– Дедушка треплет Абрашку по щеке.
– А ну, подойди. Я тебя поспрашиваю. Скажи-ка...
– Пауза.
– Что ты прошел из Пятикнижия? Вот уж пять лет как учишься у ребе...
Блестящий гривенник кружит Абрашке голову, притягивает его как магнит. Вот она, монетка, так близко, только руку протяни, смерть как хочется взять ее и разглядеть. Что там, на другой стороне? Как обычно, орел?
Дед что-то говорит, но Абрашка не слышит. У него чешутся руки перевернуть гривенник. Стол полированный, скользкий, монета может закрутиться волчком. Слетит со стола и закатится в какую-нибудь щель - ищи ее потом...
От страха круглые Абрашкины глаза вылезают из орбит. Надо, думает он, поскорее схватить монету. Пока дед не начал его спрашивать и выслушивать стих за стихом, недавно вызубренные и уже полузабытые.