А потом мой лучший друг, Джон Шмидт, умер.
Добавьте к этому тот факт, что она была беременна от него, и то, что я испытывал чувства к Эвелин задолго до всего этого. И что теперь?
Теперь текст той песни не кажется таким уж печальным.
Хуже всего то, что в его смерти виноват я. Это делало встречи с ней особенно болезненными. Так что я сделал? Притворился, что её больше не существует, даже несмотря на то, что забыть её было невозможно — в нашем маленьком городке Ньюберри-Спрингс она была повсюду.
Прошло шесть месяцев, и вдруг Эвелин оказывается втянута в судебное разбирательство, которого не ждала. И я больше не могу просто стоять в стороне и делать вид, что моё сердце не разбито. Я предлагаю немыслимое.
Я предлагаю жениться на ней — чтобы помочь доказать, что она достойная мать и что её дочь растёт в любви, несмотря на отсутствие Джона.
Но Эвелин не знает, что быть рядом с ней — заставляет мою кровь бурлить, особенно после месяцев, проведённых вдали от неё.
Она не понимает, что, помогая ей, я пытаюсь искупить вину за смерть Джона — и узнать, может ли она ответить мне взаимностью. И она не догадывается, что, любя её и её дочь, я делаю всё то, что мой лучший друг не смог.
Тем из нас, кто старается расти каждый день, справляться с горем и одиночеством и идти сквозь волны перемен…
Как сказала Брене Браун:
«То, что нам меньше всего нужно посреди борьбы — это стыд за то, что мы просто люди.»
Когда думаешь о жизни, помни: никакое чувство вины не изменит прошлое, а никакое беспокойство — будущее.
— Неизвестный
Пролог
Эвелин
Шесть месяцев назад
— Приятно, что ты наконец-то соизволил прийти.
— Я же здесь, не так ли? — Джон Шмидт, отец моего будущего ребёнка, пошатываясь, заходит в таунхаус. Избегая моего взгляда, он направляется к дивану; от него несёт алкоголем. Он опоздал почти на час по сравнению с тем временем, о котором мы договорились по переписке, — но, как он сам выразился, по крайней мере, он здесь.
Я смотрю, как он плюхается на диван, и в который уже раз за последние сутки меня накрывает реальность. Та самая, к которой человек передо мной, похоже, так и не готов.
Меньше, чем через месяц у нас родится ребёнок, а Джон совершенно не готов быть отцом. Материнство конечно не входило в мои планы в двадцать семь, но секс всегда сопряжён с риском беременности — мы оба пошли на этот риск. Хотя, похоже, я — единственная из нас двоих, кто пытается справиться с переменами, которые необратимо вошли в мою жизнь. В нашу жизнь.
Я ставлю руки на бёдра, борясь с собой: наорать на него или разрыдаться? Хотя я знаю — гормоны всё равно рано или поздно возьмут верх. — Ну что на этот раз? Текила? Виски?
Он усмехается, откидывается на спинку дивана, закрывает глаза и поднимает лицо к потолку. — Водка. Какая разница? Тебе-то что до этого?
— Что мне до этого? У нас вот-вот родится ребёнок, Джон. И последнее, что мне нужно — это пьяный неудачник-отец для нашей дочери.
Он резко поднимает голову и сверлит меня взглядом. — Я этого не хотел, Эвелин.
Я вздымаю руки, чувствуя, как учащается пульс. — А ты думаешь, я хотела? Сколько раз мы ещё будем возвращаться к этому разговору?
— Столько раз, сколько ты будешь его заводить! — Он бросает кепку на подушку рядом. — Это ведь должно было быть просто… сексом. Весельем, понимаешь? Я не хотел детей. Тем более сейчас.
Его слова ранят, но я слышала это уже не раз, так что с каждым разом боль уже тупее. — Ну, видимо, на уроках полового воспитания ты плохо слушал, потому что беременность — это вполне естественное последствие секса, Джон. — Я кладу руки на живот, круговыми движениями поглаживая то место, где меня только что пнула наша дочь. И, клянусь, она чувствует, что вокруг напряжённая атмосфера.
— Я просто, блять, не готов к этому. Я стараюсь, но… моя жизнь полностью изменится, а я… — Он проводит руками по волосам. — Я не готов.
— Ты не единственный, чья жизнь меняется. На всякий случай: это касается и меня. — Качая головой, я наконец-то говорю вслух то, что давно зрело внутри: — Но я начинаю думать, что мне будет проще делать всё это одной.
Сердце колотится, пока мои слова висят в воздухе между нами, но мне наконец-то стало легче, что я их произнесла.
Он снова вскидывает взгляд. — Ты хочешь справляться с этим одна?
Глаза жгут, но я пока сдерживаю слёзы, которые всё равно прольются позже этим вечером. Я позвала Джона, чтобы наконец обсудить роды — он ведь уклоняется от разговора уже несколько месяцев. Но осталось всего четыре недели, и мы больше не можем игнорировать тот факт, что наша дочь вот-вот появится. А судя по его пьяному состоянию и неспособности думать ни о ком, кроме себя, он по-прежнему не готов смотреть правде в глаза.
— Я и так всё это время справлялась одна. Чем будет отличаться то, что я буду одна после её рождения? Я сама на себя полагаюсь с тех пор, как сказала тебе, что беременна, Джон. Ты ни разу даже не пошёл со мной на приём к врачу. Эта девочка заслуживает отца, который её любит и хочет. И если ты не можешь быть этим человеком — возможно, тебе вообще не стоит быть частью её жизни.
Эти отношения, если их так можно назвать, закончились ещё в тот момент, когда на тесте проявились две розовые полоски. Но я не собираюсь отказывать ему в возможности знать свою дочь — если он этого действительно хочет и сможет принять ответственность.
Он резко встаёт с дивана, оступается, но удерживается на ногах. Встаёт передо мной и смотрит на меня, переводя взгляд с одного глаза на другой. — Я не хочу этого.
В этот момент по моей щеке скатывается первая слеза. Но не из-за жалости к себе или к нему.