На последних своих словах она, не в шутку разозлившись на мою нерешительность, топнула ногой, и я решил попробовать, откинув в сторону сомнения. Получится — так получится, а не попробуешь — так и не узнаешь.

И я закрыл глаза, и потянулся сначала к дружелюбному, обрадовавшемуся мне огоньку в керосиновой лампе на баб Машином подворье, да дал себя ему обнюхать, и признал он меня, как она и говорила, и пришёл в восторг, и выслушал мою просьбу, а потом сам, своей волей, понёсся с ней к соседям, и хорошо, что так, а то я уж думал, что мне придётся каждый огонёк в этом городе по отдельности опрашивать.

И вот уже скоро, пятнадцати минут не прошло, в моём сознании горела карта-сеть, километров на сто в диаметре, на большее у меня сил не хватило, но и этого было достаточно, это ж был весь город с посёлками и пригородами, а других городов в наших краях не было, самый ближний — четыреста километров от нас по прямой, вряд ли там что-то есть.

И нашёл я кровь свою, в пяти местах нашёл, одну у Алины точно, потому что там почувствовалось, на грани восприятия почувствовалось, на пределе самом, запахло там чем-то таким, мать её за ногу, родным до отвращения, что ли, ещё три тоже у живых людей были во владении, а вот с последней, пятой, там интересно вышло.

Пятое место безлюдным было, тихим да тёмным, и ощущения все от него как от подземелья были, и боль там была чья-то, давняя и свежая, и кровь там была, от собачьей и кошачьей до человеческой, по стенам размазана, да не просто так, а фигурами какими-то, а вот моя кровь, она в центре всего этого лежала, и не бумажка то была, а целая ампула, на совесть запаянная, а я ведь и не помню, когда это они у меня её сцедить сумели, сволочи.

— Получилось? — баба Маша резко дёрнула меня за плечо, заставив открыть глаза, — получилось же? И не увлекайся так, Даня, почуют ведь, в ответ почуют, насторожатся сначала, а потом и меры примут, а нам ведь того не надо, верно говорю? И не пугайся, не потеряешь уже, такое не теряют, единожды нашедши, только если уехать далеко да забыть нарочно, разве что.

— Понял, — кивнул я, а ведь действительно, я сейчас точно знал, где кровь моя, я чувствовал её, и мог не только показать направление, а даже и район примерно, вот ампула была в коттеджном городке неподалёку, там ещё заброшки много, но охраняемой заброшки, за серьёзным забором, не просто так, и сторожа там были серьёзные, не пенсионеры. А вот бумажки шевелились потихоньку все в одном месте, в северном конце города, далеко от нас, и слава богу, что далеко.

— А раз понял, — и баба Маша вновь поставила меня на ноги, — тогда вот что, тогда ты сейчас начнёшь делать три дела одновременно. Первое — это ты дашь свободу своей крови, свободу от пребывания под этим небом, разрешишь ей уйти в бездну Первоначального Пламени. Ну, это я так путано объясняю, а вот твоя кровь тебя поймёт, не сомневайся, и так даст на прощанье, что любо-дорого будет, я это уже видела.

Я на это кивнул и сообразил, что да, смогу это сделать, ведь кровь моя вдалеке от меня оживилась и только и ждёт команды.

— Вторым же делом поступишь так, — баба Маша убедилась, что про кровь я всё понял и принял, и что смогу это сделать, — запустишь себе в дом, через вентиляции ход, тигру эту свою рогатую, да дашь ей там порезвиться всласть, причём так, чтобы не осталось там ничего — ни твоего, ни Алинкиного, понял?

И я снова в ответ на эти слова махнул головой, одновременно тормозя обрадовавшуюся до предела хвостато-полосатую морду, по команде всё будешь делать, только так и никак иначе.

— Третьим же делом, — и баба Маша показала мне на урну с моим телефоном и банковскими да скидочными картами, — ты сам, своей силой, под моим присмотром займёшься вот этим, хорошо? И вот ещё что, подожди…

И с этими словами она вытащила у себя из-под полы лёгкого плаща пухлый свёрток да принялась пихать его мне в карман.

— Да не надо, баб Маша! — я сразу сообразил, что это, и принялся отбрыкиваться, вот ещё, ага, ещё я только у старушек денег не брал!

— А ну-ка, цыц! — не в шутку шлёпнула она мне по рукам, — ишь ты, гордый какой! А только не гордость это, а глупость, как есть глупость! И деньги это у меня не последние, у меня ими хоть печку топи, но только плохо что пятитысячные всё, а вот такими, мелкими да мятыми, немного собралось, да не упирайся же ты, пся крев, дурья твоя башка!

На пся крев я сдался, ведь не слышал я до сегодняшнего дня от бабы Маши ничего такого, и позволил ей застегнуть карман.

— Сколько там хоть? — вздохнув, спросил я, а ведь это она молодец, ведь деньги сейчас и правда не лишние, — ну, чтобы знать, сколько я вам должен. Хотя я вам и без денег так задолжал, не знаю прямо, как возвращать буду. Но верну точно!

— На это и уповаю, — засмеялась баба Маша, — что сумеешь ты, что вернёшься, что защитишь меня, сирую да убогую, кто же ещё, кроме тебя-то?

— Не сомневайтесь, — заверил я её, улыбнувшись в ответ, — вы ведь сейчас для меня сделали столько, что я и не знаю, невозможно такие долги отдать, ну да я попробую, ладно? И что, начнём?

— Да погоди ты! — шикнула она на меня, разворачиваясь к дому, — самое важное ещё не сказала! Ты вот что, на всё про всё минута тебе, не больше, а потом тяни огонь обратно, тяни в себя, ничего не оставляя, понял меня?

— Понял, — озадаченно кивнул я, — а зачем?

— Во-первых, резерв, — загнула один палец она, — привыкай им не разбрасываться. А во-вторых, ты о людях-то подумал? О соседях своих, о Зафаре, что магазину на первом этаже хозяин? О них подумал? Каково им сейчас будет-то, а? А ведь Зафар этот, он специально для тебя лапшу эту твою круглую ищет и покупает, для тебя одного! Нигде же нет — а у него есть! Странно, правда? Так что дай огню минуту, не больше, пропеки там всё до корочки, до углей, а потом потуши всё так, как будто неделя прошла, не меньше! Чтобы ни дыма, ни пара, ни искорки!