В два длинных прыжка я подскочил к сомлевшей от первобытного ужаса собаке и, не думая ни о чём, ударил её по шее лапой, то есть, тьфу ты, рванул на себя её плоть растопыренными пальцами, рванул так, как будто у меня там были когти, дурак такой, а когда опомнился и выпрямился, чтобы от души, как по футбольному мячу, с небольшого разбега, зарядить ей носком ботинка по рёбрам, чтобы всё там переломать с гарантией, то увидел что делать это лучше не надо, что всё уже кончено, что если ударю, то в крови же весь вымажусь.

Башка собаки болталась только на позвоночнике, а вот вся плоть с её шеи была снесена и вырвана, и кровь ударила фонтаном, и запахло почему-то палёным, сильно запахло.

Я спокойно отступил в сторону, потому что охота — дело серьёзное, это я уже слышал и огляделся, потому что на охоте бдительности терять нельзя.

Собака сдохла мгновенно и даже, наверное, не столько от повреждений, сколько от ужаса, жизни в ней больше не чувствовалось, и наступила тишина, лишь обезумевший визг стаи доносился с разных сторон, но и он уменьшался с каждой секундой, псы неслись, не разбирая дороги и не жалея ног, и я почему-то понял, что больше их тут не увижу.

Подожди, возмутилось во мне тигриное начало, когда я отвернулся и вновь выбрался на асфальтовую дорожку, ты куда? А мясо?

— Да пошёл ты! — вслух сказал я, потому что меня передёрнуло и мое спокойствие куда-то делось, как только я представил себе, что будет, если я дам ему волю. Не дай бог, увидит кто, в дурку же запрут, без вариантов, а по району тут же слух пронесётся что Даня-то наш, беда-то какая, маньяком заделался, собак жрёт, прямо так, ртом и на четвереньках.

Не слушая больше ничего, я нашёл глубокую лужицу с отстоявшейся, прозрачной сверху водой и стал умываться прямо в ней, а что делать, не вылизываться же, тут меня снова передёрнуло, и я навсегда запретил себе это делать, только вода, только руки, или салфетки с мылом, по возможности.

— Вот теперь норма, — сказал я себе чуть позже, всеми своими обострившимися чувствами ощущая, что крови на мне больше нет и жалея, что назло Алине не принял душ, потому что был от меня небольшой запах пота, был, а от охотника не должно пахнуть ничем, — вот теперь можно и домой. Вот теперь можно и поговорить.

Я шёл по ночным улицам частного сектора и ночь обнимала меня, и это была уже не та ночь, что раньше, всё теперь у нас с ней было совсем по-другому.

Исчез непроглядный мрак, стали не нужны фонари и даже Луна стала не нужна с её холодным, отстранённым светом, сегодня мне хватало и звёзд, и от этого исчезла небольшая неуверенность в себе, я всё видел, как в осенних сумерках да при сухом воздухе, мало того, на меня навалились запахи и звуки, и были они столь сильны и, самое главное, столь понятны, что я стал ощущать всё мельтешение жизни вокруг себя.

И шёл я совершенно беззвучно, никогда раньше так не ходил, я сейчас автоматически ставил ногу только туда, где ничего не хлюпнет и не стукнет, не подаст предательского звука, да и шёл я по-другому, вроде бы и медленно, с ленцой, но на самом деле получалось быстро, километров пять-шесть в час.

Таким манером у меня получилось добраться до родимых сталинок немного раньше, минут на пять раньше, и вот я всё же прибавил шагу, выйдя с протоптанной, кривой тропинки на прямую, ровную дорогу, ведущую прямо к дому, вот уже стали видны наши окна, темно в них было, и вот показался двор, не было в нём белого «Лексуса», но тут меня окликнули и я вздрогнул, потому что не почувствовал я, при всех своих новых возможностях не почувствовал ничего, в общем, пропустил я засаду, стыд и позор.

— Даня! — с облегчением услышал я негромкий старческий голос и тут же поморщился в досаде, надо же, совсем забыл про бабу Машу, а ведь обещал, — я тут, на лавочке! Иди сюда, касатик!

И я, усмехнувшись на касатика, в несколько быстрых, беззвучных шагов, прямо сквозь пропустившие меня без шума кусты, одним мощным рывком предстал перед бабой Машей. Зачем я это сделал, не знаю, никогда я так раньше с ней не шутил.

— Охти ж мне, господи! — всплеснула руками она и, отпрянув от меня, чуть не завалилась назад, — Даня, ты ли это? Да что ж это деется-то?

— Я, баб Маша, я, кто же ещё, — и мне пришлось быстро присесть рядом с ней на лавочку, чтобы придержать её за плечи, — и это, как говорили в ваше время — русски девушка, оставь бояться, японски сордат испорнен добра!

— Именно так они и говорили, нехристи, — баба Маша на удивление быстро пришла в себя, — чтоб им ни дна, ни покрышки. Рычали всё в словах, нет у них буквы «Л», а уж пакостные до чего были! Мы их тогда макаками называли по их заслугам, чтобы ты знал.

— Это где же вы их застали, — у меня от удивления даже собственные проблемы отошли на второй план, — или вы там были, на том берегу, в этой, как её, Маньчжоу-Го?

— Нет, здесь, — и она пристукнула крепким кулаком мне по коленке, — здесь застала! И контрразведку их застала, и как они людей под лёд совали да в прудах топили, тоже застала!