И вот уже, минуты не прошло, вместо красивых, с рамами под дерево, окон в моей квартире в нашем доме зияли чёрные, прокопчённые провалы, и внутри тоже всё было черным-черно, и не было там ни искорки, ни уголька, ни дыма, ни пара, и температура там сравнялась с окружающей, а что до смрадной, режущей глаза палёной вони, так я ей не хозяин, да и уносило её свежим ветерком вдаль очень быстро, не о чем и говорить.

— Кровь, Даня! — стеганул меня напряжённый голос бабы Маши, — кровь! Давай резче, почуют же сейчас! Уже почуяли!

Я перевёл дыхание и, оглянувшись на неё, занялся своей кровью, что сейчас была заложником в чьих-то поганых руках, была инструментом слежки и подчинения, и вот я сам уже дёрнулся от неожиданной боли, что воткнулась сначала мне в мозг, а потом во всё остальное тело, ломая меня и скручивая, заставляя терять волю и рассудок.

Но получилось у них это только в первую секунду, не вложили они в удар полную силу, им нужно было убивать меня сразу, убивать без раздумий и без сожалений, но не поняли они, не поняли и не сообразили, растерялись, пожалели полезную в хозяйстве скотину, где ж они ещё такую возьмут, а там я им уже шанса опомниться не дал.

Я быстро справился с дурной болью и кинувшимся на меня мороком, взял да и спалил их просто, спалил без жалости и все дела, а потом, потянувшись туда, вдаль, во все пять мест одновременно, не просто позволил своей крови вспыхнуть на прощание первоначальным пламенем, я силой своей с ней поделился, силой и злобой, и не понять, чего я вложил больше, но много вложил и того и другого, не жалея ни капельки.

И сначала вдалеке, в коттеджном посёлке на склоне сопки, что смотрела в нашу сторону, так вот там со взрывом, резко и мощно, с огненным грибом и дымным облаком, выплеснулось и забушевало пронзительно яркое пламя, и я поддал туда ещё, хотя куда уж больше, но захотелось мне, чтобы это злое место, полное чужой боли, выгорело не только дотла, а чтоб оно чистым стало, чтобы все те, кто там боль свою оставил и смерть принял, вот чтобы они все ушли, чтобы освободились, и у меня это получилось.

— Ох, молодец, Даня! — восторженно прокричала баба Маша, она тоже это увидела, — а то развели, понимаешь, пытошную! Тень же на полгорода от неё была! Была, теперь нету!

Я кивнул ей, мол, отлично же, раз такое дело, а потом занялся теми бумажками с каплями моей крови, что суетились сейчас где-то там и трепетали в чужих, злобных руках, и пытались там меня через эти высохшие, несвежие капли уколоть, уязвить в самое сердце, чтобы заорал я от боли и упал на колени в прежнем своём безропотном подчинении.

Но ничего они не могли, и им надо было быстро бросать мою кровь, бросать и отпрыгивать в стороны, чтобы не задело, но моя внезапность и чужая жадность, чужое неверие, чужое отчаянное желание всё исправить, всё вернуть как было сыграли с ними злую, плохую шутку, хотя кому как, я вот даже расхохотался во весь голос, наблюдая за тем, что произошло дальше.

А там — раз, и вспыхнуло в четырёх местах, как на поверхности Солнца вспыхнуло, да ещё как будто кислородом поддули туда, не жалея, до того мощно получилось. Два — и заорали там в три глотки одновременно, дико заорали, безудержно и без памяти, пытаясь стряхнуть со своих рук то, что недавно было таким безопасным, а вот четвёртая не заорала, нет, успела она избежать заслуженного огня, и это как бы не Алина была, ну да чёрт с нею, тем более, что два голоса вскоре затихли, но не от того, что им не больно было, нет, просто вся боль для них в этом мире уже закончилась, да и в любых других тоже, во всяком случае, баба Маша, что-то такое говорила, сомневаясь немного, а вот я сейчас почувствовал точно.

Но один голос ещё завывал, и я сначала слушал его, а потом, почувствовав, как там быстро сообразили, что к чему и попытались уже через эту связь дотянуться до меня, чтобы, но я не стал выяснять что именно и разорвал эту связь, спалив её подчистую.

— Всё, — сказал я, поворачиваясь к бабе Маше, — все мосты сожжены. И корабли все тоже. Может, ещё чего надо?

— Да беги ты уже! — уворачиваясь от моих объятий, выкрикнула она, но я всё же успел от души поцеловать её в щёку, — беги, дурень, беги, и меня не задерживай!

Я бежал по ночным улицам и мне было так хорошо и легко, как никогда раньше не было, ей-богу. Во-первых, я сейчас бежал не как раньше, просто стараясь добраться куда-то побыстрее, заставляя себя резвее переставлять ноги, нет. Сейчас по узкой тропинке бежал не просто человек, это, скорее, бежал хвостато-полосатый охотник в тайге, и был этот бег ровным и быстрым, и не было в нём намёка на усталость, и бежать так я мог долго, очень долго, а потом мне нужно было просто посидеть совсем немного, совсем чуть-чуть, чтобы перевести дыхание да восстановить силы, и можно бежать дальше.

Во-вторых, я не просто нёсся дробным галопом, не видя ничего перед собой, как дурной лось, напролом, по памяти соображая где нахожусь и куда мне дальше, нет, я отчётливо видел свой путь в ночной тьме и ощущал всё вокруг себя, и мог спрятаться на бегу от чужих глаз, и мог обрулить кого-нибудь в трёх метрах так, что он, этот внезапный свидетель, ничего и не заметит. Бесшумен был мой бег, бесшумен и мягок, я до этого так не то, что не умел, я даже не знал, что такое возможно.

В-третьих, я сейчас просто наслаждался жизнью, свежий ночной воздух наполнял мои лёгкие, ноги мои не знали усталости, сила бурлила во мне, и от этого хотелось если и не петь во всё горло победную песню, то хотя бы рыкнуть во весь голос на всю округу, чтобы поделиться со всеми своей радостью.