Она нахмурила брови и снова посмотрела прямо перед собой.

— Раз уж нам нужно проявлять нежность на людях, пусть она будет краткой и безликой.

— Алли, между нами не может быть ничего краткого или безликого, особенно когда мы друг к другу прикасаемся.

— В этом-то и проблема.

Она скрестила руки на груди, и передо мной возник образ, как она по кирпичику выстраивает те самые стены, которые я так хотел разрушить.

Две минуты.

— Ты решила, что будешь стоять на своем до последнего, да? — спросил я.

Она напряглась.

— Наш поцелуй напугал тебя до смерти. — Я подождал, пока не убедился, что отвечать она не собирается. — Почему? Потому что тебе понравилось? Потому что мы оба потеряли контроль? Или потому что мне удалось на пять упоительных минут заглянуть сквозь маску, которую ты так любишь носить?

Она спрятала ладони в рукава толстовки и снова наклонилась вперед, облокотилась в колени.

— Дело вот в чем. Я не боюсь признаться, что хочу тебя.

Это было самое простое из всего, в чем мне предстояло ей признаться. У нее приоткрылись губы.

— Да, пока я не заслужил того, чтобы ты перестала меня ненавидеть. Наш уговор действует до конца лета, ты ясно дала мне это понять. Но ты тоже хочешь меня, и я это точно знаю. И ты знаешь.

Жилка на ее шее забилась, и я сглотнул.

— И когда ты будешь готова это признать, пяти минут окажется недостаточно. Я намерен посвятить часы, дни и ночи тому, чтобы быть с тобой невероятно откровенным.

— Часы? — Она изогнула бровь, глядя на меня, но даже с ее безупречным самообладанием румянец на щеках ей скрыть не удалось. — Чуть не забыла, каким ты бываешь самоуверенным. — Она покачала головой.

— Разве это самоуверенность, если я могу доказать на деле, — бросил я, выдержав ее взгляд. — Только дай мне шанс.

У Алли порозовели щеки, и она отвернулась:

— Смотри-ка, занятие закончилось!

Как и наш момент уединения.

Она выпрямилась, достала из-под стула сумочку и алюминиевую бутылку с водой, а тем временем девочки в зале за стеклом снимали пуанты, собирали сумки и выходили из-за двери справа.

Я встал, скрестил руки на груди и подождал, пока Джунипер увидит нас.

На все это ушло не более трех секунд.

Племянница замерла за стеклом. Глаза у нее округлились. Она перевела взгляд с Алли на меня и обратно, вцепилась в широкий ремень холщовой сумки и попятилась.

— Да уж, на твоем месте я бы тоже убежала, — пробормотала Алли.

Я поманил Джунипер пальцем.

Сначала она пошла вперед медленно, но потом задрала подбородок, ускорила шаг и вышла из-за двери, будто это воскресенье ничем не отличалось от других.

Не будь я так зол на нее, эта дерзость меня бы позабавила.

— Быстро на улицу! — рявкнула Алли.

Джунипер поджала губы, но сделала, как было велено. Мы вышли из здания сквозь людской поток и направились к парковке.

— Хочешь накричать на меня — давай кричи.

— Даже не пытайся вывести меня из себя, — предупредила ее Алли.

Джунипер опустила взгляд на асфальт.

Я посмотрел поверх ее головы и встретился взглядом с Алли, дав ей понять, что выбор за ней. Я был более чем готов ко всему, что бы она ни собралась сделать дальше.

— Отвези ее ко мне домой. И поскорее.

Она повернулась, взмахнув собранными в высокий хвост волосами, и пошла между рядами машин к «мерседесу» Энн.

Джунипер вздохнула и подняла на меня глаза:

— А ты будешь на меня кричать?

— Пожалуй, предоставлю это профессионалу.

Я открыл пикап, пискнула сигнализация.

— Садись. Только потому, что я тебя люблю, мы поедем не спеша. На твоем месте я бы всю дорогу молился, чтобы Алли сменила гнев на милость до того, как мы доедем.

СестрыРуссо4: танцоры должны сами решать, что им делать со своим телом, особенно с ногами.

К тому времени, как я зашла домой, гнев, грозивший прорваться сквозь стекло в студии Куинн, угас до минимума. Внутри он полыхал так, что мог бы выжечь все дерьмо из кого угодно, но я овладела собой.

Я поднялась по черной лестнице, натянула легинсы и спортивный топ, накинула легкий свитер с запахом, а затем спустилась вниз и села ждать. Я даже успела быстро набрать электронное письмо знакомому в Национальной ассоциации школ танца.