— Они слишком некомпетентны, — отмахнулся я.

— Это то же самое оправдание, которое ты использовал, когда университет попросил тебя нанять руководителя лаборатории.

— Я просто жду, пока найду подходящего кандидата.

— Вот только ты никого не считаешь достаточно квалифицированным.

— Не моя вина, что большинство людей – тупоголовые.

Дэймон беспокойно переступил с ноги на ногу.

— Да ладно тебе, брат. Ты вот настолько близко, — он сжал пальцы, почти соединив их, — к тому, чтобы найти то, что может изменить миллионы жизней. Наша мать...

— Не надо, — протянул я с предупреждением в голосе.

Я ненавидел, когда кто-то упоминал мою мать, даже если это делал её второй сын. Она была слабовольной и не заботилась ни о чем, кроме следующей дозы, пока не умерла от своей зависимости.

— Ладно, — сдался Дэймон. Он понизил голос до шепота: — Но просто подумай, чего могла бы достичь команда подручных под твоим руководством. Они горят желанием учиться у великого профессора Максвелла.

Я хмыкнул и отвернулся, сосредоточив взгляд на лабиринте формул и уравнений, исписанных на белых досках. Лесть ему не поможет.

Мои научные работы о революционном ненаркотическом обезболивающем вызвали ажиотаж в научных кругах. Для проведения исследований мне требовалась лаборатория с безупречной репутацией, а лучшее оборудование находилось в Университете Нью-Тех – то, что нельзя было просто купить за деньги, а только достать по специальным каналам или изготовить на заказ. Работа требовала непрерывных экспериментов и большой команды. Однако, прежде чем подписать контракт с университетом, я поставил условие: весь подбор персонала остается за мной. Я был очень избирателен в отношении ассистентов и тщательно проверял каждого кандидата.

Кретины из совета директоров Нью-Теха настаивали, что мой процесс найма слишком медленный, и требовали, чтобы я окончательно доработал формулу препарата, пока это не сделала другая лаборатория. Они пошли мне наперекор, заявив, что в контракте нет ни слова о бесплатной помощи, и сами отобрали лучших студентов химического факультета в качестве неоплачиваемых ассистентов. В обмен на помощь, которая мне была не нужна, я должен был вести занятия.

Абсолютная трата времени.

Студенты этого университета были богаты и избалованы. Они едва выживали в общежитиях без личных поваров и не знали, что такое по-настоящему тяжелая работа. Обучить их было невозможно, и я не хотел, чтобы они разгромили мою лабораторию.

Когда я отказался подчиняться бессмысленному университетскому порядку, они призвали тяжелую артиллерию – Дэймона. Он бросил взгляд на стол перед нами: поверхность была завалена лабораторным оборудованием и записями, написанными почерком, который мог разобрать только я.

В его голосе послышалась нотка беспокойства, когда он заговорил снова.

— Ты работаешь на износ. Просто подумай. В твоем распоряжении будут пятьдесят лучших студентов. Они получат зачет по практике в обмен на помощь, твой ассистент будет заниматься оценками, а ты получишь возможность занять постоянную должность. Это беспроигрышный вариант со всех сторон.

Я ничего не ответил.

Дэймон вздохнул, потирая переносицу.

— У тебя нет выбора, Кайден. Либо веди занятия, либо лишишься должности.

К сожалению, он был прав. Мне пришлось бы уступить, если я не хотел, чтобы годы моих исследований пошли прахом. Но это не значит, что я не собирался бороться.

— Они поставят под угрозу всё исследование.

Дэймон в отчаянии взмахнул руками и констатировал очевидное:

— Ты не сможешь остаться профессором, если откажешься учить студентов.

— Но они такие необучаемые идиоты.

Возможно, я звучал по-детски капризно, но с какой стати я должен взаимодействовать с низшими существами? Университет Нью-Тех был пристанищем для богатых деток, чьи няньки никогда не говорили им «нет». Половина студенток пялилась на меня или пыталась заигрывать, а большинство студентов мужского пола считали, что одно упоминание их фамилии гарантирует им хорошую оценку. Это выводило меня из себя, тем более, что я превосходил их и финансово, и интеллектуально.

Дэймон неловко наклонил голову.

— Перестань их оскорблять, — прошипел он с выражением, в котором смешались досада и смущение.

— Я просто называю вещи своими именами. Я бы обезьян обучил быстрее, чем этих никчемных снобов. — Я на секунду задумался. — Хотя, если быть честным, это сравнение – оскорбление для обезьян.

— Эм… извините, профессор. — Голос, раздавшийся в лаборатории, эхом отозвался от стен. В нем слышалось негодование, словно у этого человека было полное право дышать со мной одним воздухом. — Не могли бы Вы перестать говорить о нас так, будто нас здесь нет? И кстати, у всех есть имена, и мы предпочли бы, чтобы нас не называли низшими приматами.