Иван Фиодорович невольно открыл рот для удивлённого возгласа, но не смог даже выдохнуть. В извозчичьем, подбитом сукном тулупе ухмылялся местный полицмейстер. К тому же сосед Ивана Фиодоровича по лестничной площадке, пропавший невесть куда с первых дней бунта. С ним был ещё какой-то ресторанный холуй, нелепый в солдатской шинели. Третий же был усач с унтерской выправкой, двумя «наганами» в руках, но, напротив, в гражданском пальто. Пролетариата не было никакого, даже для приличия. Зато все были с февральскими, вышедшими из моды, красными бантами, явно для усиления революционного впечатления. Но мандат в лайковой перчатке «извозчика» производил впечатление куда менее деловое, чем два револьвера унтера и дамский браунинг холуя. Впрочем, на мандат никто особенно и не ссылался.

– Пресненскому Совету рабочих, солдатских, а также извозчичьих депутатов необходимы средства для революции в Германии, господин Шатуров, – с заученной строгостью продекламировал полицмейстер. – Конечно, вы могли бы и сами завезти их в Берлин по дороге, – на секунду оживилось его лицо усиками, дрогнувшими в ехидной улыбке. – Но с нами будет надёжнее.

Он переглянулся с товарищами, и, кажется даже, подмигнул им. Ресторанный холуй шагнул вперёд, радушно, будто для прощальных объятий, раскинув руки – и вдруг вырвал ими саквояж у Шатурова, и перебросил его назад. Полицмейстерские усики расползлись ещё шире, пока он плотоядно щерился, лязгая замками саквояжа, но, впрочем, несколько сникли, когда бывший полицмейстер заглянул в кожаную утробу.

– Что за макулатура, господин миллионщик?.. – раздражённо проворчал он. – Векселя, акции… Вы бы ещё царских ассигнаций напихали. Это у вас с перепуга всё в голове перепуталось? Золотые империалы где, брильянты?

– Одну минуточку, господа, – с лакейской угодливостью вдруг засуетился мануфактурщик, недавно ещё полный самомнения и барства. – Я мигом, я сейчас. – И, подхватив брошенный саквояж, он улепетнул назад, за гардину, в глухой будуар.

– И впрямь угорел в пламени революции, – хмыкнул унтер. – Эй, давай подсоблю, купчина?! – Он помедлил немного, дожидаясь ответа, и, не дождавшись, двинулся следом за Шатуровым. И уже через мгновение, вздыбив гардину с тяжёлыми кистями бахромы, выскочил обратно: – Пропал!

– Как пропал? – недоверчиво перекосил тонкие усики экс-полицмейстер.

– Сгинул! – не слишком пояснил унтер.

– Да полно чушь пороть, – раздражаясь, зарычал экс-полицмейстер и оттолкнул унтера в сторону. – Там же некуда! Там…

Их бег по кругу, наверное, продолжался бы бесконечно долго. По кирпичной дороге, вдоль кирпичных стен и под кирпичными же сводами. Под аккомпанемент зловещего эха, что несмазанным железным стоном сопровождало их неотступно и отзывалось во всех, самых укромных уголках подземелья. Как по каменной ленте Мёбиуса. Бесконечно – если бы грузноватый и подслеповатый Крыс не врезался с разбегу в чугунную гирю с двуглавым орлом и маркировкой «10 пудовъ», возникшую на его пути внезапно, прилетев откуда-то сбоку, точно часовой маятник.

Крыс рухнул на широкий зад и сложил ладошки между ног, точно уселся на пляжном песочке полюбоваться закатом. Он устал. Словно паровоз, застоявшийся на запасном пути, разбуженный от векового сна, он взял разгон с того места, где непокорная задвижка оживила-таки подземелье страшными звуками. Пронёсся экспрессом. И вот теперь пар стравлен, поршни, качнувшись напоследок, замерли, зашипел медный котёл и потёк кипятком…

Он устал. А гиря, свисавшая из чёрной дыры шурфа, завертелась на стальном тросе и, увлекая за собой взгляд изумлённого диггера, с механическим скрежетом поплыла куда-то вверх. Попутно взвизгнули, сцепившись зубьями, какие-то шестерни, выступавшие из стены, с лязгом толкнул маятник рычаг шатуна, загрохотала, опускаясь навстречу гире, якорной толщины цепь…

– Ты что сделал? – нервным шёпотом спросил его из-за спины Горлум.

Он порядком запыхался, пока нагнал Крыса, развившего прямо-таки невозможную для его конституции прыть, но теперь, озираясь, тоже затаил дыхание.

Что-то менялось в страшном подвижном мраке, будто невидимые сценические механизмы с лязгом меняли декорации: «кухня ведьмы» на «пыточный подвал», и наоборот. Будто шмыгали среди декораций чёрные, неуловимые духи тьмы – работники сцены. И красные зрачки их вспыхивали тут и там, но стоило только глянуть в их сторону – в неверном пятне света лишь дрожащие тени, тени шипов, зубьев, когтистых лап.

– Да я ничего… – вздрогнув, тоскливо пробормотал Крыс.

Он всё ещё надеялся, что вот-вот, вот сейчас наконец угомонится страшное эхо, прекратятся эти железные стоны и скрежет, и снова оцепенеет в вековом сне неведомый механизм, который они запустили, толкнув эту проклятущую задвижку. Остановится процесс. Потому что, кто его знает, что это за процесс? Может, они сорвали рычаг гигантской механической мясорубки и, в конце концов, она отрыгнёт из железного раструба где-нибудь на поверхности их кровавый, исходящий паром фарш? Может, они свели шестерни огромной механической мельницы, и она через пару минут ссыплет в лоток розоватую муку из их перемолотых костей? А может…

Крыс, как и положено крысу, пронзительно пискнул. Горлум сильнее стиснул его плечо.

Вытянутый прямоугольник света упал на каменный пол прямо им под ноги. Точно открылась долгожданная дверь жилья среди враждебной и непроглядной ночи, полной чёрных волков ночных страхов.

«Электрический свет!» – дёрнулся навстречу ему Горлум, пнув коленом Крыса, мол, «Смотри! Закончились наши мытарства!».

Но тут же отпрянул. «Нет. Не закончились…» – почувствовал он, как ухнуло в порожний желудок сердце, застрявшее на радостях в горле.