— Вы, должно быть, знаете, я долго учился, герцогиня. Ходил слугой за одним колдуном три года, прежде чем он счёл, что я готов получить то, о чем просил его.

— А о чем вы его просили?

Вильгельм не сгорбился, но плечи его поникли, когда он заговорил, а я смотрела на него и не могла отвернуться, потому что всю его боль в эту минуту чувствовала как свою.

Он, вероятно, услышал это в моём голосе, потому что вскинул яркий, полный страсти взгляд и выпрямил спину.

— Об одном проклятии. Одном единственном. Но он, к чести его, подарил мне гораздо больше. Теперь я способен видеть то, что не было доступно мне раньше.

Он остановился, чтобы перевести дыхание, и я в полной мере осознала, до какой степени непросто ему даётся этот разговор.

— Я много и старательно учился, но понимал, что с герцогом Керном мне не справиться. Поэтому я приехал на место встречи намного раньше. Когда появился ваш муж, я напал на него со спины, исподтишка. Возможно, вы сочтете это подлостью, но это было единственным способом сделать с ним то, что я сделать мечтал.

Даже когда он говорил об Удо, в его голосе не было ненависти, как будто она закончилась в тот момент, когда свершилась его месть.

Признавшись в том, что сам считал бесчестным, Вильгельм умолк, но продолжал смотреть на меня.

Он больше не собирался давать мне поблажек, и о том, что волновало меня больше всего, я должна была спросить сама.

Это было справедливо, но так чудовищно страшно, что я задержала дыхание, прежде чем задать самый главный для меня вопрос:

— Что вы с ним сделали?

Обратная дорога растянулась для меня в вечность. Замок уже маячил впереди, и можно было пришпорить коня, но я продолжала плестись вдоль обочины в надежде унять бушевавшую внутри бурю до того, как достигну ворот.

До определённой степени мне это даже удалось, потому что конюх не посмотрел на меня странно, а две молоденькие служанки, встретившиеся в галерее, не шарахнулись испуганно в сторону.

Разговор с Вильгельмом занял больше времени, чем я предполагала, но прошёл легче, чем я смела надеяться.

Он мог взять своё, унизив меня походя, заставить умолять о столь нужном мне ответе. В конце концов, просто отказать в каких бы то ни было объяснениях.

На деле же мы просидели на скамейке в яблоневой аллее почти два часа. Конечно же, это не сделало нас друзьями, но в каком-то смысле помогло обоим примириться с тем, что исправить мы уже не могли.

Барон держался очень обходительно, беседуя со мной и правда как с приятной знакомой, а не как с супругой кровного врага, но его общество взволновало меня, слишком сильно.

Я никогда не была особенно чувствительной и склонной падать в обмороки даже при виде крови, но сейчас слабость была такой, что хотелось только уснуть и никого и ничего не видеть.

Точно зная, что Удо жив и физически здоров, я могла себе позволить сделать это без зазрения совести.

О том, как стану объясняться с Бруно, когда он вернётся, я решила подумать после, когда приду в себя.

Медленно и наконец спокойно засыпая, я думала о письмах, оставшихся лежать в библиотеке. Рассылать их пока было рано, но над моим траурным платьем уже трудились две швеи, а значит, даже в ожидании я не бездействовала.

Сны, которых опасался Бруно, меня снова не потревожили, как будто он спугнул их своим вниманием, и спала я так долго и крепко, что очнулась только к обеду следующего дня.

После коротких размышлений отказавшись от мысли о том, чтобы заподозрить в этом барона Монтейна, я вернулась к повседневным обязанностям хозяйки, которых заметно прибавилось. Теперь ко мне обращались касательно всех бытовых и хозяйственных нужд. Едва ли кто-то беспокоил подобными мелочами герцога, но так и не увидевшие его тело люди были по-прежнему встревожены и не понимали, как себя вести.

Свою задачу я видела прежде всего в том, чтобы показать им: жизнь продолжается. Даже без герцога Удо.

Отдавая распоряжения и принимая решения, мыслями я снова и снова возвращалась к нему, и раз за разом задавала себе один и тот же вопрос: хотела бы я увидеть его снова? Теперь?

Однозначного ответа не находилось.

Удо, очевидно, таким желанием не горел, слишком коротким и холодным было его письмо. Возможно, однажды, немногим или многим позже…

Уже поздно вечером, лёжа в постели, я впервые за эти дни задумалась о том, чтобы написать отцу, но промучившись не меньше часа, пришла к выводу, что просто не знаю, как это сделать. Сообщить, что я внезапно овдовела? Или овдовела, но не совсем?

При всём желании я не могла объяснить ему то, чего сама до конца не понимала. До возвращения Бруно мне оставалось только догадываться и строить предположения.

Вильгельм ни слова не сказал о нём, не задал ни одного вопроса, хотя в момент его визита в замок и нашего разговора, состоявшегося у всех на виду, присутствие мужчины рядом со мной его явно удивило. Однако именно теперь, после встречи в трактате, я перестала сомневаться в том, что Бруно вернётся.

Каждый день задержки означал только одно: его поиски увенчались успехом, и Удо в самом деле захотел говорить с ним.