— … Вина, — Бруно закончил за меня.

Оставаясь предельно серьезным, он сопровождал каждое мое слово коротким кивком, но взглянул на меня только теперь. — Да. Он хотел, чтобы герцог Керн прочувствовал свою вину передо всеми, кого отправил на тот свет и чьи жизни сломал. И ему это удалось.

Я поверила Вильгельму безоговорочно, но все равно когда Бруно подтвердил его слова, мне снова показалось, что пол уходит у меня из-под ног.

— Еще он сказал, что они с Удо поговорили после. Что он рассказал ему о моем побеге и попросил передать записку для меня.

— Он был готов обсуждать условия развода, но настаивал на том, чтобы ты дождалась его в замке именно потому, что ехал на встречу с Монтейном, — осушив свой стакан одним глотком, Бруно встал, чтобы налить еще и мне, и себе. — Удо та еще сволочь, но он хорошо разбирается в людях. Того, что он сделал этому человеку, не забывают и не прощают. От Вильгельма почти четыре года не было никаких вестей, чего от него можно ожидать, он не знал, и не хотел, чтобы ты попала под удар.

Руки предательски дрогнули, и мне пришлось сначала поставить стакан, а после вцепиться пальцами в столешницу, унимая эту неуместную дрожь.

Удо, защищавший меня.

Удо, накануне серьезной дуэли прочесывавший лес, потому что я была там и могла в самый ответственный момент подвернуться под руку.

Проклятый, потерянный, впервые в жизни побежденный Удо, оказавшийся во власти своего врага, но подумавший о том, чтобы меня успокоить. Отправить мне не способное насторожить письмо, а короткую на грани издевательства записку очень в своем духе.

Прижав ладони к вискам, я постаралась снова начать дышать ровно, а заодно и как-то уложить все это в своей голове.

— Почему он не вернулся? Почему согласился объявить себя мертвым? Вильгельм таких условий не выставлял. Он мог бы…

— Зачем? — Бруно спросил негромко и спокойно, и я наконец смогла сфокусировать на нем взгляд.

Тонко чувствуя момент, он не подошел ко мне, не попытался обнять, но я наконец смогла опустить руки, собираясь с мыслями.

— Подумай сама, Мира, что он мог бы тебе сказать? Что ты могла сказать ему? Лучшего варианта, чем твое вдовство, у вас просто не было. Даже в этом новом состоянии он не смог бы отпустить тебя, а ты, чего доброго, и сама бы осталась. Ты не из тех, кто ударит лежачего.

Он говорил правильные, справедливые вещи, вне зависимости от того, чьи мысли сейчас излагал, Удо или свои, но от этого было не легче.

— Он ведь никогда… — я осеклась, не зная, как закончить эту мысль, и оттолкнулась от стола, чтобы снова начать мерить библиотеку шагами.

Такое благородство не могло иметь ничего общего с герцогом Удо Керном. Поступки, подобные тем, что совершил сам, он считал лишь лживой данью, отдаваемой написанным высоким слогом романам. Он смеялся над ними и презирал, и никогда бы…

И тем не менее, он сделал то, что сделал, а мне сомневаться в мотивах его поступков не приходилось. Не после того, что рассказал мне Вильгельм Монтейн и прямо сейчас подтверждал Бруно.

— Ты все-таки была влюблена в него?

Он спросил тихо и мягко, самим своим тоном давая понять, что не настаивает на ответе, и я застыла у окна, обхватив свои плечи руками.

Снаружи был разбит небольшой сад. Кусты сирени качали ветками на небольшом ветру, а луна над ними взошла очень высоко и красовалась в самом центре доступного мне для обзора клочка неба.

— Конечно же, была. Он появился так неожиданно, буквально ворвался в мою жизнь. Красивый, умный, дерзкий. Настоящий герцог. Сложно было не влюбиться.

Именно из-за этой глупой влюбленности я так слепо верила, что большая часть ходивших о герцоге Керне слухов ложь.

Поэтому же я рвалась прочь из его замка и от него самого так отчаянно.

Горько и унизительно было признавать, что обманулась, что оказалась такой же доверчивой и глупой, как многие другие, и все сложилось не так, как мне мечталось и казалось на первый взгляд.

Признаться в собственной слабости Бруно оказалось удивительно легко. Особенно — не глядя на него.

А он, в свою очередь, снова меня удивил.

— Удо многие любили. И простые девушки, и благородные дамы. Герцогиня Анна, его первая жена, была очень дальней, но родственницей короля. Она была счастлива, снимая с него сапоги, когда он возвращался из поездок.

Он снова не пытался меня утешать, но я слушала его, и стыд постепенно переставал жечь щеки.

— Я слышала об этом. Обе покойные герцогини были высокого происхождения. Тем более лестно для меня было, что он женился именно на мне.