Орбитальный удар не отменил того факта, что где-то рядом могли быть живые противники.

Воздуха не хватало.

Пыль забила рот, горло, лёгкие.

Попробовал вдохнуть — в груди вспыхнул огонь.

— Лазарев! — чей-то голос, глухой, как через воду. — Тёма!

Он хотел ответить, но вместо слов из горла вырвался кашель, и в этот кашель брызнула тёплая, солёная кровь.

Ему показалось, что кто-то подкинул внутрь ведро с кипятком.

Эйда мгновенно перешла в режим, которого он раньше не чувствовал так чётко:

Критическое повреждение тканей грудной клетки. Множественные переломы костей таза и нижних конечностей. Внутреннее кровотечение.

Сухое перечисление того, что любой врач назвал бы «практически труп».

— Не спи, — донёсся уже ближе голос Данила. — Слышишь, мудак, только попробуй сейчас сдохнуть!

Камешки посыпались — кто-то пытался сдвинуть плиту.

— Он под завалом, — хрипел Пахом. — Тут вес по тонне, если не больше.

— БОТ! — выкрикнул кто-то. — Сюда тащи бота, поднимем!

Снаружи шло своё кино.

Внутри — своё.

— Эйда… — прошептал Артём мысленно, потому что голосом уже было нельзя. — Дела хреновые, да?

Подтверждаю. Без вмешательства смерть в течение двух-трёх минут.

«Ты умеешь приободрить».

Вариант: агрессивная регенерация. Использование Резерва на максимуме. Перестройка сосудистой сети, ускоренное свёртывание, временная стабилизация костных структур. Риск осложнений — крайне высокий. Вероятность выживания при успешном запуске — сорок пять — пятьдесят процентов.

Сорок пять.

Где-то уже было это число.

«Делать нечего», — подумал он. — «Поехали».

Внутри словно что-то щёлкнуло.

Если прежние апгрейды были похожи на жар и ломоту, то это было похоже на то, как будто его кинули в кипящее масло.

Сначала вспыхнул позвоночник — как раскалённый прут.

Потом волна прокатилась по рёбрам, тазу, ногам.

Он действительно почувствовал, как в груди что-то шевелится.

Не образно — физически.

Словно тысячи микроскопических щупалец наскоро штопали прорванные сосуды, стягивали края разорванных тканей, встраивали в отверстия крошечные каркасы.

Сердце несколько раз сбилось с ритма — так, что мир на секунду стал серым туннелем.

Потом Эйда впрыснула очередную порцию какого-то внутреннего коктейля, и ритм нормализовался.

Боль откинули на задний план.

Не выключили — просто отодвинули, как мусор под ковёр, чтобы можно было оставить сознание.

Где-то на краю восприятия мелькало:

Резерв: расход 90 %, 95 %…

— Ты там аккуратнее, — мрачно подумал он. — Мне ещё жить на эти батарейки.

Снаружи бетон наконец-то скрипнул так, как ему хотелось.

Гудение сервомотора.

— Поднимай! — орал кто-то.

БОТ, подведённый к плите, упирался гидравлическими манипуляторами в бетон.

Моторы завыли, гидравлика зашипела.

Плита, против своей воли, начала отрываться от земли на несколько сантиметров.

— Тяните его, едрить вас! — заорал Пахом.

Чёрные силуэты наклонились.

Кто-то схватил Артёма под плечи, кто-то — за разгрузку.

Когда его вытаскивали, он почувствовал, как в ногах раздаётся сухой хруст, и понимал, что это не камни.

Боль, несмотря на усилия Эйды, прорвалась в сознание, как раскалённый нож.

Он заорал — хрипло, с кровью, но всё ещё живой.

Они вытащили его в коридор из бетона и мусора, положили на какое-то подобие носилок — просто дверное полотно, выдранное из петель.

— Здесь! — крикнул кто-то. — Медика!

— Я здесь! — ответил тот, что был с ними в первой операции. Лицо у него было серым, но руки — крепкими. — Дайте посмотреть.

Он опустился на колено, быстро оценил.

Глаз у него чуть дёрнулся.

— Ну ты, братец, конечно… — пробормотал он. — Любишь ты всё сразу.

Он пальцами прощупал сторону, где в груди хлюпало.

— Пробитьё, скорее всего. Но, сука, ещё дышит.

Он посмотрел на Артёма.

— Слушай меня, Лазарев. Сейчас будет больно, но недолго.