— Отмена невозможна, — ответил голос. Там, наверху, где-то в немыслимой высоте, схемы и протоколы продолжали свою работу. — Телеметрия подтверждает сход боевой ступени, управление по траектории уже ограничено.

— Значит, меняйте траекторию! — выкрикнул тот. — Уведите чёртову иглу дальше!

— Варианты манёвра минимальны. Отклонение не более восьми градусов. Снижение риска поражения ваших сил — сорок процентов. Увеличение риска нанесения побочного ущерба гражданской инфраструктуре — семьдесят. Решение за вами.

В комнате было тихо.

Даже шум промзоны, казалось, притих.

Сорок процентов.

Сорок, мать его, процентов.

— Личный состав, — голос Стрелецкого был ровным, но Артём слышал, как сильно он его держит. — Все группы в радиусе шестьсот метров — отходим, максимально быстро, укрытия в тень зданий, низко. Группа Сазонова — немедленный отход от стены.

— У нас раненые в точке, — резко ткнул в эфир Сазонов. — Не успеваем…

— Двигайтесь, как можете! — оборвал его капитан. — Живые важнее железа!

Время до удара: двадцать секунд.

Они рванули.

Координаты, в голове — как яркая точка.

Там, где сейчас стояли БОТы, контейнеры, провода.

Артём чувствовал, как мышцы работают на пределе.

Выносливость, прокачанная заранее, сейчас спасала простую вещь — лёгкие не рвались.

Реакция позволяла оббегать мусор, не цепляясь, не падая.

— Лазарев, влево! — кто-то крикнул.

Боевой анализ подсветил графиком:

— если он продолжит бежать прямо, обломки от удара накроют его волной;

— если уйдёт на пять метров влево, шанс выжить — выше.

Типичная арифметика Эйды: проценты, секунда, траектории.

Секунд десять.

Воздух сам по себе начал вибрировать.

Возник странный свист — не сверху, а как будто внутри костей.

Кто-то споткнулся, упал.

— Вставай! — Пахом буквально рванул товарища за ворот, таща по бетонной площадке, как мешок.

Семь секунд.

Данил в эфире матерился и одновременно читал телеметрию с орбиты — ему дали доступ по операторской сети.

Голос его срывался.

— Эта дрянь идёт точно по координатам, — хрипел он. — Отклонение мизерное… Тём, шевелись!

Пять секунд.

— Ложись! — рявкнул Стрелецкий.

Артём прыгнул в сторону, за перевёрнутую бетонную плиту, инстинктом закрывая голову руками.

Эйда одновременно подняла все внутренние флаги:

Режим критической адаптации. Запуск подпрограммы «высокоэнергетическая защита» в тестовом режиме.

«Да ты издеваешься, тесты решила провести?!» — успел пронестись в голове абсурдный протест.

Три.

Две.

Одна.

Удар нельзя было ни с чем перепутать.

Не взрыв, не рев артиллерии.

Сначала — короткий, невероятно яркий всплеск света на дальнем краю цеха, как если бы кусок солнца бросили на землю.

Потом — ударная волна.

Артёма просто сорвало с места.

Взрыв — это гром и огонь.

Кинетический удар — это молот, обрушившийся на мир.

Воздух превратился во что-то плотное и чужое.

Грудой его прижало к плите так, что позвоночник хрустнул.

Шум был не один, а сразу все:

— треск металла,

— вой бетона,

— крики людей,

— разговоры рвущейся арматуры.

Куски цеха, БОТы, контейнеры, бетон — всё взлетело и пошло в стороны, как осколки планеты.

Обломок балки размером с человека прокатился над плитой, зацепив край.

Плиту качнуло, и её часть, отломившись, рухнула вниз, как крышка гроба.

Артём успел только подумать: «Неудачный день для прогулки».

Потом его придавило.

Боль сначала даже не пришла.

Было ощущение, что его вырубили и тут же включили заново, но в другом теле.

Тяжесть давила на ноги, на таз.

Грудь сжимало, как тисками.

Где-то далеко слышались приглушённые крики, грохот, щёлканье автоматов — стрельба продолжалась.

<