Федот тяжело опустился на старый поваленный столб, набил трубку, высек огонь и задымил.

«Или я крутовато вчера...— подумал он.— Свой ведь... По хозяйству помогает. Работящий. Заступиться бы, может? Служба-то солдатская, сказывают, не слаще каторги. Вернется ли?.. Сосед, покойный Тереха, вернулся, да прожил недолго. Хворый пришел, еле ноги домой приволок, царство ему небесное...»

Взгляд Федота, то ли жалостливый, то ли злобный, провожал утлую долбленку по темной глади реки, пока кряжистая фигура Тимохи не скрылась за Крутым хоботом.

Федот выбил трубку и встал. «Послушал бы отца, женился бы на Марфе, и все бы другой дорогой пошло»,— подумал старик и пошел к крыльцу.

Лодка быстро плыла по течению. Тимоха, сидя на корме, не греб, а только управлял веслом, поглядывая на темную гладь реки. Река была неширокая и неглубокая. Сквозь прозрачную воду виднелись камушки на дне, коряжки, травинки. Кое-где стайки маленьких рыбешек держались у самого дна. Когда-то много крупной рыбы было в Налимашоре. А теперь одни говорят, что выловили ее, другие — будто ушла она вниз, туда, где воды побольше. А вверх подниматься ей дороги нет. Пройдет полосой буря, наломает деревьев, навалит в речку, вода сгонит их вместе, переплетет сучьями, и встает на реке непроходимый, как плотина, завал. Вода через верх перекатывает, а рыбе никак не пробиться. Щука, окунь, налим да хариус только и остались теперь в реке. Налима много. Отвернешь на дне иную корягу, а там рыбина большая, черная, глазастая. Лежит, шевелит усами. Потому, видно, и речку назвали Налимашор. Налимья река, значит. А от реки — и деревню...

Тимоха сидел в лодке хмурый, задумчивый. Не замечал ни желтых березок, ни красных осинок по сторонам, ни берегов с поблекшей осокой у самой воды, ни высоких косматых елок, острые макушки которых отражались в воде. Ему вспомнились слова матери, сказанные утром.

«Недоброе»... Вот оно и недоброе... Жалеет мать-то. А тятя обиду на меня держит. И все из-за Марфы... А может, он и про Фиску узнал? Да нет, откуда... А кабы узнал, не сдержался бы, высказал... А Фиска-то знает? Тоже, поди, уже слышала... Возьмут в солдаты, а тогда прощай. Увижу ли ее когда? Долгая она, служба-то царская...»

В голову Тимохе лезли обрывки рассказов о солдатской службе. Тереха, покойник, рассказывал: «От зари до зари гоняют с винтовкой да с тяжелым ранцем. Чуть слово скажешь против начальства — в кровь шомполами бьют». А ведь он, Тереха-то, не за себя, а за другого в солдаты пошел. Тот-то, другой, в тайгу сбежал от царской службы. Тайга-матушка хоть кого и примет и укроет. Ищи-свищи — не скоро и найдешь. Может, тот-то и сейчас живет-поживает, а Терентий за него и царю послужил, и душу богу отдал.

Тимоха и не заметил, как проплыл один хобот, другой, третий. Вдруг он веслом придержал лодку, круто свернул к берегу.

— А ну их к лешему, и морды эти, со всем, с рыбой...— сказал он, подтянулся к ветвистой сосне и ухватился за толстый сук.

«Все к лешему: Налимашор, и мать, и Фиску, и брата Максимку... Тятино слово твердое. Сказал — значит, так и будет, в солдаты. Только не тятя это задумал, это Кондрат, десятский. Это он воду мутит, за своего Захарку старается. А может, и Кондрата с его бляхой к лешему? И царя с его службой? Уйти? А куда? Да к лешему и уйти — в тайгу!»

Тимоха вышел из лодки, вытянул долбленку на берег, бросил весло, перекинул через плечо пустую зобню, повернулся спиной к реке и стал подниматься на берег.

Отсюда прямо в деревню лесом проходила узкая тропка. По ней налимашорцы гоняли скот на луга. Следы копыт глубокими ямками чернели между проступавших из земли корявых корней. На дне ямок кое-где светлыми лоскутками блестела дождевая вода. Тропинка, петляя, огибала вековые ели, суковатые валежины. Здесь Тимохе знакомы были каждый поворот, каждый корень, каждая ямка. Но сейчас мимо глаз проходило все это. В голове стояли всё те же тревожные мысли: «За царя-батюшку да за Баклашина Захарку жизнь отдать? А что он мне-то, царь, хорошего дал? Десятский сына на Фиске хочет женить, а мне пропадать за него? Ну нет! К лешему всех! И царя, и Захарку. Уйду в тайгу. Авось не пропаду. А Фиску потом к себе приведу. Не отдам ее Захарке. Только вот увидеть ее нужно, сказать, а там... что будет...»

Лес с этой стороны подходил вплотную к деревне. Показался просвет между деревьями, а за ними, подальше, крыши домов.

Тимофей шел, опустив голову, устало передвигая ноги. Наперерез ему размашистым шагом спешил куда-то Кондрат Антонович. Увидев Тимоху, он порылся за пазухой и выставил на вид медную бляху.

«От него теперь всего можно ожидать,— подумал десятский.— А так попробуй тронь. Его величества слугу тронешь, так и родных больше не увидишь».

Но Тимоха и не глянул на десятского. Он перед самым носом пересек ему дорогу, и Кондрат вздохнул облегченно: «Пронесло». Он спрятал бляху и ухмыльнулся в бородку: «Ох и нелюдимый же ты, варнак! Видно, знаешь уже, что недолго гулять осталось. Ну погоди, выбьют из тебя дурь-то. Широкая у тебя спина, а как пройдутся по ней шомполами, небось согнется. Научат тебя старшим кланяться...»

Глава третья

ТАЙКОМ

Уже на другой день все в Налимашоре — и старые и малые — знали, что Тимофею Федотычу забреют лоб в солдаты.

По-разному толковали эту новость. Мужики говорили, что всё по закону, что некого больше сдавать в рекруты. А бабы судачили, что обидел Тимоха стариков своим самовольством: не послушал отца, на Марфе не женился, а хочет Фиску сватать. А Кондрат Захарку своего на ней женить задумал. Десятский — какая-никакая, а власть. Против власти не пойдешь...