— Куры пускай сидят. А у нас ворота, того гляди, завалятся. Столбы подгнили. А ты — куры... Курица не птица, баба не человек. Попить дай-ка чего похолоднее.

— Сейщас, Федотушка.

Федот большими глотками выпил полтуеска вчерашней кислой браги, громко крякнул, вытер бороду ладонью и вышел на улицу.

Лукерья затопила печь. В ней жарко запылали с вечера заложенные березовые поленья. От этого в горнице стало светлее. Тимоху разбудил треск жарко топящейся печи. Он полежал еще немного с открытыми глазами, спустился с полатей и вышел в сени умыться.

Когда он вернулся, Лукерья уже ставила на стол горячие шаньги и масло, растопленное в глиняной чашке.

— Видать, мам, праздник какой сегодня? — утираясь длинным холщовым полотенцем, спросил Тимоха.

— Не. Так надумала испещь, горяченьким угостить. Садись ещь, сынок. А я пойду тятьку пожову.

Федот от завтрака отказался. Может, не хотел отрываться от работы, а может, со вчерашнего похмелья не хотелось есть.

— Я, Лукоша, поработаю, а тогда уж и поем...— ответил он жене, и она тут же поспешила в избу.

Максимку она будить не стала: «Некуда ему спешить, пусть поспит еще малость», а сама присела к краю стола, рядом с сыном, поправила прядь волос, свисшую ему на ухо, пристально посмотрела в лицо.

— Ещь, сынок. Ещь, горященькие... А тятька с Максимкой потом. Я им согрею.

— Что ты, мам, на меня, как на икону Миколу, сегодня глядишь? — густым басом обидчиво сказал Тимоха.

— Щует сердце недоброе,— помолчав, печально прошептала Лукерья.

— Брось ты, мама, придумывать,—сказал Тимоха, встал из-за стола, потер друг о друга жирные ладони и перекрестился на иконы.— «Недоброе»... Пойду-ка лучше морды посмотрю. Может, рыба попалась...

— Иди, сынок, с богом. Да береги себя. Щтобы все ладно было.

— Не тужи, мам, ничего со мной не станет. Не маленький.

В сенях Тимоха взял зобню[3], вскинул на плечо лодочное весло, распахнул дверь и увидел отца за работой. С утра тот успел выкопать ямы на месте старых ворот, обтесал бревна для столбов. Услышав шаги, Федот обернулся.

— Тимоха, а Тимофей! — Так он впервые назвал сына.

— Чего, тятя?

— Подь-ка сюда. Помоги столбы в ямы опустить. Толстые да сыроватые. Комли кремневые... Одному-то мне не под силу.

Тимоха не спеша спустился с крыльца, положил на траву весло и зобню; вразвалку подошел к толстому двухсаженному бревну, проворно поставил его, обхватил крепкими мускулистыми руками, с силой прижал к груди, оторвал от земли тяжелый комель и, шагнув к яме, расслабил руки. Тяжелый комель скользнул вниз и с глухим стуком упал на дно ямы. Так же легко справился Тимоха и со вторым бревном.

Федот стоял поодаль, смотрел на сына и думал:

«Силен, дьявол... Не зря, видно, говорят, что в отца пошел. Молодым-то и я так вот бревна ворочал. Теперь уж не то... А бывало...» — Федот усмехнулся, вспомнив давний случай.

Как-то раз, много уж лет тому, в престольный праздник сговорились ребята «поучить» Федота. Набросились впятером. Он стряхнул их, встал спиной к бане и сказал:

«Погодите драться-то, ребята. Дайте варежки сниму».

Он снял варежки, ухватился рукой за нижний венец бани, приподнял его и сунул туда варежки. А когда выпрямился да оглянулся, тех ребят и след простыл...

Тимофей поднял зобню и весло и пошел было, но Федот снова окликнул его:

— Тимоха, а Тимофей!

— Ну?

— Сходка у нас вчера была,— сухо сказал Федот, не глядя на сына.

— Ну и что? — без интереса откликнулся Тимоха.

— Думали-гадали, кого в солдаты отдавать.

— Ну и что? — все так же буркнул Тимоха и вдруг почувствовал, как тревожно забилось сердце.

— Тебе, видно, придется послужить государю,— уже поласковее сказал Федот.

— Ну и что? — преодолевая тревогу, повторил Тимоха так спокойно, будто он давно знал об этом и будто эта весть его ничуть не беспокоит. Он лениво отвернулся и по узкой тропинке между грядками неторопливо пошел к речке.

— А ты не серчай на меня, Тимофей. Не виноват я перед тобой. Сам понимать должен — некому больше. А закон государев надо блюсти...— вдогонку сыну говорил Федот.

Подойдя к речке, Тимоха сбавил и без того неторопливый шаг. На лбу у него выступили капли пота. Он остановился, вытер пот рукавом и задумался: «Меня одного из Налимашора в солдаты». Он ногой столкнул лодку с берега. Легко покачиваясь, она поплыла от берега. Тимоха придержал ее веслом, притянул к себе. Бросил зобню на дно и уселся сам.