— О чем?

— Может быть, я просто недостаточно далеко зашла...

Недостаточно далеко?

Незаконченное предложение повисло в воздухе. Это тяжелое молчание, наполненное словами, которые она не может вырвать из своего горла, и я закрываю глаза, как будто это поможет моему разуму собрать головоломку воедино.

Слишком рано делать поспешные выводы, слишком рано позволять страху и беспокойству взять верх, но ее слова висят в воздухе, как проклятая грозовая туча, грозящая разорваться.

Я делаю глубокий вдох, мой голос ровный, несмотря на царящее во мне смятение.

— Ты говоришь то, что я думаю? — Снова шепот.

— Думаю, да.

Значит ли это, что она больше не беременна?

Я прочищаю горло от образовавшегося там комка, нуждаясь в том, чтобы действительно спросить то, что только что прозвучало в моей голове.

— Значит ли это, что ты больше не беременна?

Тесс делает паузу, и я клянусь, что слышу, как она кивает.

— Думаю, да.

Думаю, да.

Она больше не беременна.

На кончике моего языка вертится вопрос: «Как?». Или «Почему?», но это только заставит меня звучать глупо и, возможно, бесчувственно, поэтому следующее, что вылетает из моего рта:

— Мне очень жаль.

Хотя...

Мои плечи опускаются.

От облегчения?

От горя?

Понятия не имею.

Знаю только, что у меня начинает болеть живот.

Как бы мне хотелось дотянуться через телефон и обнять ее, чтобы утешить и успокоить, в чем, я знаю, она нуждается.

— Мне правда очень жаль, — снова говорю я, потому что буквально не знаю, что еще сказать.

Может, я и чувствительный Колтер, но я никогда не утверждал, что умею обращаться со словами.

— Честно говоря, я все еще не была у врача, полагая, что дюжины тестов будет достаточно, — говорит Тесс, шмыгая носом. — И я, знаешь, погуглила после того, как сходила в туалет, потому что не была уверена, а потом позвонила маме, потому что мамы знают все. И да, вот что это было.

Она говорит по кругу, слова и мысли не имеют для меня смысла, но я не прерываю ее, чтобы задать вопросы, держу рот на замке и позволяю ей говорить.

— Я рад, что ты позвонила маме. Что она сказала?

— Она сказала то же, что и в интернете: что я могу сделать тест через несколько дней, чтобы быть уверенной, что я больше не беременна, но только через несколько дней, потому что в моем теле все еще полно гормонов.

В этом есть смысл.

— Что мне сделать, Тесс? Тебе нужно, чтобы я прилетел?

— Нет. Нет, нет, со мной все будет в порядке. Все будет хорошо. — Она делает паузу, вдыхая длинный вдох. — Могу я быть с тобой откровенной?

— Да, конечно.

— Я запуталась.

— Правда?

— Да. Я знаю, что мы не были готовы, и мы едва знаем друг друга, хотя я знаю тебя половину своей жизни, а теперь я просто схожу с ума, потому что не хочу тебя потерять, потому что чувствую, что ты мне нужен. Вот что первым пришло мне в голову, понимаешь? Насколько это плохо?

Я слышу сопение на другом конце линии.

Она плачет.

— Нет, это не плохо, — мягко говорю я, успокаивая ее. — Тебе позволено чувствовать то, что ты чувствуешь.

— Как и тебе. Я не виню тебя за то, что ты злишься.

— Тесс. Не хочу показаться банальным, но... все происходит не просто так. Ты забеременела не просто так, и ты... перестала быть беременной тоже не просто так. — Я не знаю, как еще это сказать. — Так устроен мир, и, наверное, не стоит вмешивать сюда Бога, но у него есть план, понимаешь?

Я не буду плакать. Я не буду плакать.

Надеюсь, она не подумает, что я проповедую, но я искренне верю, что вещи, которые с нами происходят, люди, которые приходят и уходят в нашей жизни — все это не просто так, независимо от обстоятельств.

Я чувствую себя чертовски ужасно, в основном за нее.

Мне было легко, если считать, что быть преследуемым СМИ, получать по заднице от своих тренеров, братьев, матери и всех остальных, кто имеет отношение к моей футбольной карьере, — легко. Придется и в этом случае устранять последствия, но это пройдет само собой, как всегда бывает. Для меня, но, возможно, не для нее.

Мне оставалось только сидеть и терпеть. Слушать, как мои тренеры и братья лезут в мою личную жизнь.

Оставалось только смириться и держать свои мысли и мнения при себе перед лицом стольких людей, которые срывались на мне, читали мне нотации, говорили, что я, возможно, разрушил свою карьеру.