Блок тотчас же явился на зов, но остался стоять на пороге и, казалось, раздумывал, войти ему или нет. Подняв брови и наклонив голову, он словно ждал от адвоката повторного приказа. К. мог бы подбодрить его приглашением войти, но он решил порвать не только с адвокатом, но и со всеми в этой квартире, а потому оставался безмолвным наблюдателем. Молчала и Лени. Блок убедился, что его, во всяком случае, не прогоняют, и вошел на цыпочках, с напряженным лицом, судорожно стиснув руки за спиной. Дверь он оставил открытой на случай отступления. К. смотрел не на него, а на пышное одеяло, под которым адвоката стало совсем не видно, потому что он сильнее прижался к стене. Тут, впрочем, раздался его голос:

– Блок здесь? – спросил он.

Этот вопрос для Блока, уже достаточно далеко зашедшего вглубь комнаты, был равносилен тычку в грудь и одновременно в спину. Он покачнулся, замер в глубоком поклоне и сказал:

– К вашим услугам.

– Чего надо? – спросил адвокат. – Ты явился некстати.

– Но разве меня не вызвали? – спросил Блок скорее самого себя, чем адвоката, выставил вперед руки, как бы защищаясь, и приготовился к бегству.

– Вызвали, – сказал адвокат, – и все же ты явился некстати. – И добавил: – Ты всегда являешься некстати.

С тех пор, как адвокат заговорил, Блок уже не смотрел на кровать, а уставился куда-то в угол, будто один вид собеседника грозил его ослепить, и лишь вслушивался. Но и это было нелегко, потому что адвокат говорил, обращаясь к стене, тихо и при том быстро.

– Хотите, чтобы я ушел? – спросил Блок.

– Ну раз уж пришел, – сказал адвокат, – оставайся.

Можно было подумать, что адвокат не выполняет желание Блока, а угрожает ему розгами, потому что Блока начала бить дрожь.

– Я вчера был, – сказал адвокат, – у моего друга, третьего судьи, и постепенно перевел разговор на тебя. Хочешь узнать, что он сказал?

– О, прошу вас, – сказал Блок.

Поскольку адвокат не ответил сразу, он повторил свое «прошу вас» и склонился так низко, будто собирался встать на колени. Тут уж К. вмешался:

– Да что ты такое делаешь! – воскликнул он.

Когда Лени попыталась заткнуть ему рот, он схватил ее и за другую руку. Держал он ее без малейшей нежности – она тяжело дышала от боли и пыталась вырваться. Но за возглас К. наказан был Блок, и адвокат спросил его:

– Ну, кто твой адвокат?

– Вы, – сказал Блок.

– А еще кто? – спросил адвокат.

– Никто, кроме вас, – сказал Блок.

– Вот никого больше и не слушай, – сказал адвокат.

Блок явно был с этим полностью согласен – он смерил К. сердитым взглядом и замотал головой. На нормальный язык это можно было перевести лишь грубой бранью. И с этим-то человеком К. собирался по-дружески обсудить свое дело!

– Не буду тебе больше мешать, – сказал К., откинулся в кресле. – Хоть на колени встань или на четвереньках ползай, делай, что хочешь, мне все равно.

Но у Блока сохранилось еще чувство собственного достоинства – во всяком случае, перед К.: он шагнул к нему, размахивая кулаками, и закричал настолько громко, насколько осмеливался в присутствии адвоката:

– Вы не можете так со мной говорить, так не положено! Почему вы меня оскорбляете? Да еще здесь, в присутствии г-на адвоката, который терпит здесь нас обоих, и вас, и меня, только потому, что у него доброе сердце! Вы меня ничем не лучше, вы тоже обвиняемый, и против вас тоже ведется процесс. А если вы при этом все равно важный господин, то и я такой же, а то и поважнее вас. И требую, чтобы со мной обращались соответственно, по крайней мере вы. А если вы предпочитаете сидеть здесь и спокойно смотреть, как я, по вашему выражению, ползаю на четвереньках, напомню вам одно старое юридическое правило: для обвиняемого движение лучше покоя, ибо покоиться можно, не подозревая того, и на чаше весов, которые взвешивают твои грехи.

К. молчал, лишь смотрел, не отводя глаз, на отчаяние этого человека. Каких только превращений не претерпел он в глазах К. за последние пару часов! Неужели это из-за процесса его так кидает из стороны в сторону, что он не в силах больше различить, где друг, а где враг? Неужели он не видит, что адвокат намеренно его унижает с единственной целью – похвастаться перед К. своим могуществом

и тоже подчинить себе? Если Блок неспособен это разглядеть или так боится адвоката, что, даже все понимая, ничего не может с этим поделать, как же ему хватает ума или хитрости обманывать адвоката и скрывать от него свою возню с другими адвокатами? И почему он осмеливается нападать на К., хотя тот легко может выдать его тайну? А Блок позволил себе и не такое: он подошел к постели адвоката и начал уже ему жаловаться на К.:

– Господин адвокат, – сказал он, – слышите, как этот человек со мной разговаривает? Его процесс идет без году неделя, а он уж берется учить меня – и это после пяти лет моего процесса! Да еще оскорбляет! Я все силы положил на то, чтобы изучить, чего требуют от меня приличия, долг и судебная практика, – а этот невежда считает себя вправе меня оскорблять!

– Не обращай ни на кого внимания, – сказал адвокат, – и делай то, что тебе кажется правильным.

– Конечно, – сказал Блок, словно пытаясь набраться смелости, и, быстро покосившись на К., бухнулся на колени у самой кровати.