– Я не знал, – сказал он, – что по такому делу можно обращаться к адвокату.

– Еще как можно, – сказал дядя, – это само собой разумеется. Почему бы и нет? А теперь расскажи мне, чтобы я лучше понимал суть дела, обо всем, что случилось до этого момента.

К. тут же начал рассказывать, ни о чем не умалчивая. Полная откровенность была единственной доступной для него формой протеста против дядиного убеждения, что процесс – это большой позор. Имя г-жи Бюрстнер он упомянул он лишь однажды и вскользь, но откровенности это не повредило, потому что г-жа Бюрстнер никакого отношения к процессу не имела. Рассказывая, К. смотрел в окно и постепенно начал понимать, что они приближаются к тому самому предместью, где находилась судебная канцелярия. Он указал на это дяде, но дядя не увидел в таком совпадении ничего особенного. Машина остановилась перед темным зданием. Дядя

позвонил в первую же дверь на первом этаже; пока они ждали, он обнажил в улыбке крупные зубы и прошептал:

– Восемь – необычное время для делового визита. Но Хульд на меня не обидится.

В окошке вверху двери появились два больших черных глаза. Некоторое время они рассматривали гостей, потом исчезли, однако дверь не открылась. Дядюшка и К. переглянулись – как бы молчаливо подтверждая друг другу, что оба видели глаза.

– Новенькая служанка, опасается чужих, – сказал дядя и постучал еще раз.

Глаза появились снова: теперь они могли показаться грустными, но, возможно, это было ложное впечатление из-за открытого газового пламени, которое громко шипело над головами визитеров, но почти не давало света.

– Откройте, – крикнул дядя и стукнул в дверь кулаком, – мы друзья г-на адвоката!

– Г-н адвокат болен, – прошептал кто-то у них за спиной.

В дверях на другом конце короткого коридора стоял господин в халате, который и сообщил эту новость очень тихим голосом. Дядя, уже разозленный долгим ожиданием, резко обернулся и крикнул:

– Болен? Вы говорите, он болен? – и начал почти угрожающе надвигаться на этого господина, словно он и был тем недугом, что поразил адвоката.

– Вам уже открыли, – сказал господин, указывая на дверь адвокатской квартиры, запахнул халат и исчез.

Дверь и вправду была открыта. Девушка – К. узнал ее темные, слегка навыкате глаза – стояла в прихожей в длинном белом переднике и со свечой в руке.

– В другой раз открывайте поскорее, – сказал дядя вместо приветствия, а девушка тем временем сделала небольшой книксен. – Идем, Йозеф, – позвал он К., обернувшись к нему, и тот медленно протиснулся мимо девушки.

– Г-н адвокат болен, – сказала девушка, в то время как дядя, не задерживаясь, двинулся к двери в комнату.

К. продолжал ее разглядывать, пока она запирала за ними входную дверь. У нее было круглое кукольное личико. Округлыми были не только бледные щеки, но и подбородок, и очертания лба.

– Йозеф! – снова окликнул его дядя, а девушку спросил: – Что, как всегда, сердце?

– По-моему, да, – сказала девушка.

Она сумела проскользнуть перед ними со свечой, чтобы открыть дверь. В углу комнаты, куда не доходил свет от свечи, с подушки приподнялось лицо, обросшее длинной бородой.

– Лени, кто там пришел? – спросил адвокат, ослепленный свечой и еще не узнающий гостей.

– Альберт, это я, твой старый друг, – сказал дядя.

– А, – сказал адвокат и снова откинулся на подушки, словно из-за этого визита не стоило менять позу.

– Тебе и в самом деле так плохо? – осведомился дядя и сел на край кровати. – Не верю. Обычный твой сердечный приступ, пройдет, как всегда.

– Возможно, – сказал адвокат тихим голосом, – но так худо мне еще никогда не было. Дышу с трудом, почти не сплю и с каждым днем слабею.

– Вот как, – сказал дядя, надвигая широкой ладонью панаму на колено. – Это дурная новость. За тобой, кстати, хорошо ухаживают? Здесь так печально, так темно. Я у тебя давно не был, но в тот раз мне показалось уютнее. Да и твоя малышка грустит – или делает вид.

Девушка все еще стояла со свечой у двери и смотрела, насколько можно было поймать ее нерешительный взгляд, скорее на К., чем на дядю, даже когда он о ней заговорил. К. облокотился на спинку кресла, которое он подтолкнул поближе к девушке.

– Когда так сильно болеешь, – сказал адвокат, – нужен покой. Мне не грустно.

Помолчав, он добавил:

– И Лени хорошо обо мне заботится, она молодец.