Сейчас любое упоминание о новых отношениях ощущается камнем, брошенным в Гранд каньон. В то время как этой ночью тот, кого до сих пор неизбежно люблю, смог залатать меня полностью. Только в его объятиях я обрела свою целостность. А сейчас… Она ещё больше разрушена.

Устало зарываюсь в подушку лицом. Привычно обнимаю её руками. Психологи не зря утверждают, что это жест тех, кто обделён в настоящем любовью. Меня ей действительно, с лихвой обделили. Лишили. Как составляющей.

— Миша, Господи, смогу ли я простить себе твой уход…? — шепчу, подменяя понятия и натыкаюсь пальцами на какую-то связку, что спрятана под подушкой.

Вытаскиваю. Нервно включаю ночник на стене.

Сердце вновь ни в себе. Стучит так, словно разнесет в щепки грудную клетку.

Я помню этот почерк. Слишком хорошо помню. Короткие записки. Стихи. Признания. Всё, чего не осталось на память. Женька их сразу сжигал. А пепел пускал по ветру и приговаривал, что нет ничего дороже воспоминаний. Человек жив, когда ощущает и помнит…

Вытираю слёзы, и считываю послание:

«Ты мой остов спокойствия в этом мире.»

Эта фраза значится поверх стопки писем, плотно перевязанных вместе холщовой верёвкой. Сколько их там? Штук двадцать, тридцать. Сразу так и не скажешь.

Дёргаю узел. Царапаю до крови пальцы. Тяну. Не чувствую боли. Разрываю связку, оставляя на бумаге следы.

Верхний конверт и цифра: один. Далее кучка пронумерованных до двадцати семи. Ни адреса. Ни подписи от кого и кому. Лишь потёртая бумага, словно ее долго носили с собой. И клейкая лента на каждом конверте — не востребованная.

Открываю. Пальцы трясутся. Внутри рукописное письмо и фотография. С неё на меня смотрит потерянная девчонка со странным взглядом. Пронизывающим до самых костей. Это я. В первый раз, когда увидела Женьку… Как не стараюсь, а не могу назвать его иным именем. Не сходится с воспоминаниями. Не стыкуется с настоящим. Оно принадлежит тому, кого ищут, а не тому, кого я вновь нашла.

«Помнишь?» — прописано сзади на снимке.

— Помню, Жень, — отзываюсь, глотая слёзы.

Растираю соль под глазами и шепчу в пустоту:

— Всё помню. Будто этот день был лишь вчера. И как бы я не была зла на тебя или чего-то недопонимала… Я бы повторила. Бездумно и безудержно. Как тогда. Я бы вновь ошиблась тобой… Я бы… Каждый раз умирала без тебя. Чтобы с твоим приходом воскреснуть.

Два года назад. Город N. Точка кратковременного пребывания перед отбытием дальше

Женич

— Привет, — паркую походный рюкзак на мыски берцов и пожимаю руки друзьям.

Они привычно оккупировали скамейку в одном из городских парков. Пятничный вечер. Народ отдыхает: кто от работы, кто от учебы, а кто уже от семьи.

Двадцать один. Некоторые чуть старше. Много или мало для всего вышеперечисленного? Как по мне, так достаточно. Правда, за моими плечами считай нет ничего из описанного. Школа до девятого в этом дружном составе. Колледж на механика. Армия.

В то время как другие поступали выше или прятались за белыми бумажками с красной печатью: я доказывал в учебке, что стою большего, чем значится в стандартной карте призывника.

Показывал на практике выносливость, силу и меткость. Накручивал личный счётчик прыжков с парашютом. Удерживал на перевес автомат. А приземляясь, без промедления убирал нужные цели.

— Женич! — налетает Филатов, умник и программист, которого от службы спас ВУЗ, а далее ловко отмажет мама, пристроив на теплое место при оборонном заводе.

В моём случае подобных поблажек ждать было не от кого: мама — учитель русского языка, после смерти отца перешла по распределению работать в соседний поселок, папа — офицер, награждённый за доблесть. Посмертно.

Филатов, как и прежде чрезмерно добр и весел: гордо вручает мне в руки банку со своим недопитым пивом, а сам тянется обнимать за простои:

— Два года ни слуху ни духу! А тут явился! Одни только плечи уже шире в два раза! Мужик! По форме!

Краем глаза замечаю притихшую компанию, что расположилась почти напротив. Между нами асфальт в пару метров. Их лавочка слегка на скос.