— Степан Андреевич, — смягчаю тон, разливая терпкий напиток в две чашки. Оборачиваюсь. Усаживаюсь ровно напротив. За старый стол, что использовал обширнее классического назначения. И перед глазами тут же вновь возникает она: доверчивая, нежная, ранимая.

Глотаю кипяток, обжигая горло. Не чувствую боли. Грудь давит сильнее.

— Подскажите лучше, под кого мне копать кроме Старовойтова, — прошу, уводя глаза в деревянную поверхность. — Там сейчас почти все рядом, только чины и звания теперь разные.

— Если бы я знал, Женич, — выводит натужно, а в голосе так и слышится банальное старческое опасение, помимо командирского боевого напора. — О тех событиях могли рассказать только свидетели. Доверенных мне на земле не осталось. Другие подписали бумаги о неразглашении. Я, как мог, почтил честь своих ребят, а рыть глубже и узнавать…

— По сроку давности, — глотаю горечь, не чувствуя вкуса, — их подписка уже аннулирована. Говорить могут.

— Захотят ли, Свят? Ты, конечно, сын друга, товарища, но, чем чёрт не шутит. Каждый большой начальник крепко держится за своё кресло. Эти ребята новички в управлении. Слишком шустрые. Слишком амбициозные. Какой прок ворошить прошлое, которое не изменишь?

— Я должен закрыть эту тему.

— Сынок, твой отец — герой, — заключает устало и проваливается голосом в бесконечность болезненных воспоминаний. Навевает ту самую обстановку, что помню из раннего детства. Когда за одним бесконечно длинным столом, по форме, торжественно собирались все офицеры. По левую руку, у сердца, неизменно с женой. Говорили тосты за здравие. Вспоминали ушедших.

— На памяти о таких офицерах держится вся страна и патриотизм, — тоскливо выводит Андреич. — Мир, Свят. Тот, который мы собирались сделать мирным для наших детей. Тот, который бесценен.

— Степан Андреевич, мне необходимо сохранить о нём эту добрую память. Ради моих будущих детей. Ради мамы.

— Храни тебя Бог, — выводит тот, кто в советское время не признавал церковь, а чтил только устав и законы. Знал наизусть, до последней точки и понятия не имел о едином слове из самой простой молитвы. — Главное вернись оттуда живой и здоровый. На моей совести уже слишком много крестов. Твой придавит могильной плитой дряхлое сердце.

— Я везучий, товарищ полковник, — напоминаю мягче и с подобием грустной улыбки. — Да и здесь ещё дела не закончены. Дом не построен, дерево не посажено, сын не родился. И ветер тут мирный… Как сюда не вернуться?

Он монотонно кивает, а я вновь отпускаю глаза и допиваю кофе. Десять минут уже на исходе. Звонить ей нельзя. Оставить записку тоже.

Год. Для меня: бесконечная паршивая вечность.

Для неё… Может стать в разы хуже.

Мира

Вся ночь в глухой полудрёме. В болезненном ощущении затаённой обиды на Женьку, за то, что вновь не позволил остаться надолго.

Довёл до подъезда, проводил на этаж… Ничтожно рано. Украл у нас столько времени!

Его командирские только начали транслировать полночь.

Семь утра, а я уже сама не своя. Проснулась час назад и извожу себя гнетущими мыслями. Испытываю головную боль и, кажется, даже ощущаю поднявшуюся температуру.

Мама всегда уверяла, что наше физическое состояние напрямую зависит от морального. От наших внутренних посылов и мыслей.

Судя по всему, моё самочувствие в ближайшие дни потерпит грандиозное фиаско. И желание молча уткнуться в подушку, и больше с неё не вставать — ещё покажется мне вполне оптимистичным решением.

Иду чистить зубы. На автомате морщусь, умываюсь. Всё с утра напрягает и доставляет видимые неудобства. От вкуса пасты, до неуютной температуры воды.

Настроение ощущается бушующими скачками. С нейтрального — камнем падает вниз. И кажется, вот оно дно, но нет. Спустя мгновение оно умудряется упасть ещё ниже.

Родители бесят одним присутствием рядом. До их ухода из дома ещё почти два часа, а я уже внутренне подгоняю минутную стрелку. Ту, что отмеряет часы — и вовсе морально пинаю.

Кухня. Завтрак. Нехотя запихиваю в рот бутерброд. Запиваю разбавленным сладким чаем.

— Дочь, всё хорошо? — ни с того, ни с сего примеряет на себя роль психолога папа.

— Да, — монотонно киваю, смутно понимая, что он хочет услышать.

— Переживаешь за поступление?

Молча веду плечами, улавливая внимательный взгляд мамы. Значит до этого был разговор, на котором без меня уже всё обсудили.