Мира

Наверное, мама решила, что это бунтарство, но стоило мне перешагнуть родной порог, как внутри всё закрутилось и завертелось до невозможности.

Срочно захотелось на воздух. А по-хорошему: свалить на пару часов от этого тотального и давящего контроля!

Мгновенно переодеваюсь в неброское, отсылаю Татке короткое: «Я с тобой. Объясню позже». И едва не вылетаю за дверь, целуя на лету папу. Бросая за спину обоим родителям:

— Буду не поздно.

Середина июля. Скоро день равноденствия и самая короткая ночь, а потом и вовсе грядёт конец лета.

Сколько я потеряю в итоге, если стану послушно сидеть под замком? Где мне искать на это силы? Когда он тут, а я…

Учить уроки и готовится к экзаменам больше не требуется. Всё сдано. Осталось ждать результатов: комиссия сама зачтёт на мою фамилию лучший из вариантов.

Не знаю на сколько сдала сегодня, но выполнила всё старательно и интуитивно правильно. Женька помог справиться с внутренним напряжением. Будь он рядом со школы — я бы и все экзамены с лёгкостью сдала на сто, из заявленных ста.

Кажется, за спиной запоздало прозвучал какой-то мамин вопрос. Я не стала сбавлять скорость сбегая по лестнице. Дверь в квартиру звучно захлопнулась. И я перед ней тоже.

Мне уже восемнадцать. Я примерно выполнила перед родителями все свои обязательства. Пусть смиряться с тем, что у меня тоже может быть личная жизнь. Я имею на это право. Сейчас. А не через пять лет по окончанию универа!

И это ни протест. Ни взыгравшие гормоны или юношеский максимализм. Это я. Просто я. И мои нереализованные желания.

В кратчайшие сроки оказываюсь во дворе нужного дома. На удачу, перехватываю железную дверь за вошедшим жильцом. Поднимаюсь по лестнице через ступеньку и оказываюсь у деревянного полотна, от которого так и тянет необжитостью, холодом.

Нажимаю кнопку звонка и слышу жуткую трель, что разносится в пустоте. От неё мигом потеют ладони и заходится сердце. Ноет, каком-то незнакомом, болезненном стоне.

Стою. Ни жива, ни мертва. И прислушиваясь к малейшим звукам в своём окружении.

Жду. И боюсь не дождаться.

Щелчок.

Кидаюсь ему на шею, раньше, чем тяжёлое полотно завершает движение. Женька крепко прижимает к себе и шепчет успокаивающим:

— Тише, Ветерок, тише.

Он не задаёт лишних вопросов. Просто сдерживает захватом мои частые вздрагивания и усмиряет импульс своим дыханием. Расслабляет не только затёкшие мышцы, но и опустошает мне голову. Выгребает из неё весь хлам, оставленный мамой. Заменяет собой. Ощущениями. Прикосновения. Мягкостью. Силой. Уверенностью.

Так и стоим на пороге. Я в джинсах, футболке и кофте. Женька в спортивных штанах и, кажется, даже тапках на босую ногу.

После душа. Волосы ещё мокрые. И запах такой, что невозможно одним рывком надышаться!

— Можно я останусь? — прошу, не желая его отпускать. Руки так же крепко держат его в захвате, а губы так и льнут к стальной, крепкой шее. Целуют. Ненавязчиво нежно. И запускают вибрацию желания по всему телу.

— …до утра, Жень, — продолжаю с неоткуда возникшим упрямством. — Мама, она…

— Мама, — заключает беспрекословно. Не даёт вставить лишнее кроме тяжкого вздоха. — Отведу тебя позже домой. К полуночи будешь в своей постели.

— Не честно, — протестую, поднятая на руки. Ещё сильнее обхватываю его и тяну ближе. — Она совсем со мной не считается. Не понимает. Будто сама никогда не была молодой и влюбленной.

Дверь за спиной тяжело хлопает. Женька переносит мой вес на одну руку и запирает замок.

— Говорила с ней обо мне?

— Нет, — мотаю головой без возможного промедления. — Никому не говорила. Ничего.

— Вот и не надо, — скупо хвалит и уносит по коридору в сторону спальни. — Я решу этот вопрос. Сам. По возвращении.

Порог светлой комнаты. Матрас. Окно. Шторы. Темный рюкзак в уголке.

Плавно опускается со мной на колени. Укладывает на одеяло. Один вопрос. Многогранный. Вместительный.

— Веришь?

— Люблю, — шепчу, отбрасывая в сторону свою кофту.

Втягиваю в себя сладкие губы, которыми за весь день вдоволь так и не нацеловалась. — Очень люблю. Очень-очень…

Его губы на моей шее и руки, стягивающие одежду, вторят тем же словам. Только молча и жестами. Мы опять остаёмся только наедине и становится плевать на то, что кто-то может выступить против этого спонтанно образовавшегося союза.